Новыми замечательными успехами в коммунистическом строительстве встречает советский народ 40-ю годовщину великого октября




НазваниеНовыми замечательными успехами в коммунистическом строительстве встречает советский народ 40-ю годовщину великого октября
страница3/9
Дата публикации20.03.2013
Размер1.32 Mb.
ТипДокументы
odtdocs.ru > Туризм > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9
До Филадельфии электропоезд доставил нас из Вашингтона за два с половиной часа. День был тусклый, дождливый. За окном проносились маленькие городки со стандартными коттеджами, зеленели невозделанные поля, блестели под дождем ленты шоссе, кое-где торчали закоптелые заводики. Все это не вязалось с моим представлением о самой развитой капиталистической державе мира. Так часто видишь американские небоскребы в кино, в журналах и книгах, что порой забываешь о существовании сельской Америки... Закинув в гостиничный номер наш багаж, мы поспешили на улицу, позвали такси. Я уже собрался сесть на переднее сиденье, но водитель сказал: — Сразу видать, сэр, вы нездешний. В штате Пенсильвания закон запрещает садиться рядом с шофером. Считается вдвое опаснее, чем на заднем. На заднем сиденье кто-то забыл местную газету. В глаза бросился заголовок: «Международный коммунизм побеждает?» Подзаголовок: «Такова в этом году тема сессии Американской академии политических и общественных наук». Мы невольно улыбнулись: Американская академия ставит вопросительный знак там, где, в сущности, все совершенно ясно. Центр Филадельфии — тесная площадь, над которой возвышается башня городской ратуши. С высоты этой башни бронзовая статуя Уильяма Пенна — юноши в широкополой шляпе, парике и камзоле — благословляет жестом четырехфутовой руки основанный в 1681 году город. В левой руке — грамота с гербом английского короля Карла Второго, дарственная хартия на владение всей Пенсильванией. С лестницы Музея искусств — внушительного здания греческого стиля — открывается вид на центральный бульвар города — «парквей» Вениамина Франклина. Здесь, у фонтана, украшенного позеленевшими бронзовыми наядами, мы повстречали группу школьников четвертого или пятого класса. С ребятами был учитель — высокий молодой франт в щегольской шляпе. Школьники шли за ним нестройной веселой толпой, пинали и щипали друг друга и довольно равнодушно внимали учителю, когда тот рассказывал заученными фразами об исторических достопримечательностях города. Мы попросили учителя зачислить нас в свой класс. —О'кэй! — весело согласился учитель. — Неуспевающие переростки всегда были бичом моей педагогической карьеры! Так мы попали на знаменитую Чест-нат-стрит — Каштановую улицу, и перед нами как бы предстали некоторые страницы истории Соединенных Штатов Америки. В начале этой улицы-музея стоит славный «Индепенденс-Холл» («Зал независимости») — «самое историческое место Соединенных Штатов». В стенах этого здания десятого июня 1775 года свободолюбивая Америка назначила Джорджа Вашингтона командующим американскими революционными войсками, четвертого июля 1776 года подписала Декларацию независимости, автором которой был Томас Джефферсон, третьего ноября 1781 года бросила двадцать четыре знамени английского короля к ногам членов конгресса, и, наконец, 17 сентября 1787 года здесь была принята конституция Соединенных Штатов. Высоко в голубое поднебесье, выше старых каштанов, вознесла свой флюгер башня «Зала независимости» — она втрое выше самого здания. В высоком и тесном башенном вестибюле мы долго разглядывали большой «Колокол свободы». Когда-то этот колокол гремел набатом, призывая народы к борьбе за свободу. — Сейчас, как видите, — показал на колокол учитель, — он дал трещину (при этих словах мы усмехнулись, и учитель строго взглянул на «переростков»). Многоэтажные дома, полунебоскребы преуспевающих капиталистов, окружают ныне «устье» Каштановой улицы. Флаги реют над ними. Как будто такой же флаг над входом в «Зал независимости». Нет, не такой же. Первый флаг Соединенных Штатов, сшитый в маленьком домике на соседней улице вдовой Бетси Росс в 1776 году, не был запятнан агрессией и вероломством. На нем насчитывалось тогда тринадцать звезд — по числу революционных штатов. Все они возникли в результате освободительной войны, среди них не было ни купленных, ни насильственно присоединенных... Перед «национальной святыней» США разгуливают воробьи. Стучат башенные часы, измерившие всю историю Соединенных Штатов. Не раз чиненные, эти часы все еще идут... На стене еще одного дома на Каштановой улице — мемориальная доска. Читаю надпись: «В этом здании заседали первый сенат и первая палата представителей Соединенных Штатов Америки. Здесь же Джордж Вашингтон был утвержден президентом 4 марта 1793 и закончил свою официальную карьеру, и здесь же засим Джон Адаме был утвержден вторым президентом Соединенных Штатов 4 марта 1797». Следующий исторический памятник на Каштановой улице — здание первого банка Соединенных Штатов, построенное в 1795 году. Это массивный храм в дорическом стиле — шесть высоких колонн, фронтон со скульптурными украшениями. Первый храм американского бога -— Всемогущего Доллара. Невольно обратил я внимание на зарешеченные окна... Еще ниже по улице стоит не менее внушительное здание первой американской биржи, построенное в 1834 году. Эта биржа была финансовым центром Соединенных Штатов в годы гражданской войны. Итак, на Каштановой улице мы увидели дом, в котором родился Дядя Сэм, дом, в котором собирались его опекуны-конгрессмены. С детских лет Дядя Сэм наводил ужас своей революционностью на европейских монархов, но потом он занялся бизнесом, завел банковское дело, играл на бирже, нанимал шестилетних детей на работу в угольные копи Пенсильвании и платил полиции, чтобы та охраняла его богатства. И чем богаче и могущественнее становился Дядя Сэм, тем больше он зарился на чужие богатства... Мы и не подозревали, какой сюрприз ожидал нас в конце Каштановой улицы, на мутной реке Делавэр. Там стоял причаленный к четвертому южному пирсу двухтрубный крейсер «Олимпия» с белым корпусом и окрашенными в тускло-желтый цвет надпалубными постройками. Краска корпуса, заметил я, изрядно потемнела от сернистого газа, поднимающегося над речной гладью, — заводы выбрасывают в Делавэр миллионы галлонов ядовитых отходов. ФОТО. «...8 июня 1918 года «Олимпия» высадила войска в Мурманске во имя сохранения мира», — утверждает туристский проспект. Но нет, не оливковую ветвь мира, а только стрелы войны несли тогда военные суда США нашей стране. Уплатив по полдоллара, мы поднялись вместе со школьниками на палубу, узнали, что крейсер был назван в честь столицы штата Вашингтон, спущен на воду в 1895 году, в Сан-Франциско, экипаж его насчитывал 34 офицера и 440 матросов, а на вооружении крейсер имел 4 восьмидюймовых, 10 пятидюймовых и 20 легких орудий, 6 торпедных аппаратов. Мы стояли у орудий передней башни. Учитель с пафосом рассказывал школьникам: — Дети! Утром в 5 часов 40 минут первого мая 1898 года выстрелами из этих орудий в битве с испанцами в Манильской бухте наш славный коммодор Джордж Дьюи возвестил начало новой эры в истории человечества! Выстрелами из этих орудий, мои юные друзья, Соединенные Штаты Америки громогласно объявили себя мировой державой! «Олимпия» и другие наши броненосцы высадили на Филиппинах десант. В этой войне мы отвоевали у испанцев Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и Гаваи... И невольно при этих словах мы подумали о другом крейсере, что стоит у гранитных берегов Невы, крейсере «Аврора». Американский крейсер «Олимпия» залпом своих орудий возвестил начало эпохи империализма, эпохи империалистического грабежа, передела уже поделенного мира, — Соединенные Штаты Америки вступили в борьбу за мировое господство. А наша «Аврора» двадцать лет спустя выстрелом своего орудия возвестила начало новой эры в истории человечества — эры торжества социализма и коммунизма. Одной из первых жертв в борьбе империалистических хищников за передел мира пала Куба. Та самая Куба, что спустя шестьдесят лет первая сбросила оковы американского империализма, первая водрузила знамя социализма в Новом свете. Джордж Кеннан, бывший американский посол в СССР, в своей книге «Американская дипломатия, 1900— 1950», говоря об испано-американской войне и первых колониальных захватах США, спрашивает: «По какому праву мы, американцы, создавшие наше государство на том условии, что правительства облечены справедливой властью с согласия управляемых, взяли на себя имперскую власть над другими народами и вовлекли их в свою систему вопреки их чаяниям в качестве не граждан, а наших подданных?» И Кеннан цитирует слова сенатора Хора, выступившего в сенатских прениях: «Аннексия иностранной территории и управление ею без согласия ее населения полностью противоречило бы священным принципам Декларации независимости». Таким образом, даже Кеннан признает, что империалистические захваты Дяди Сэма являлись надругательством над идеалами детства Дяди Сэма — идеалами Декларации независимости. На «Олимпии» нас ждал еще один сюрприз. — «Через двадцать лет, — читал учитель детям по проспекту, — 8 июня 1918 года «Олимпия» высадила войска в Мурманске во имя сохранения мира». Мы переглянулись в недоумении, заглянули в проспект и не поверили глазам своим. Черным по белому напечатано: «Во имя сохранения мира...» Какой лицемерной ложью обманывают детей, молодежь Америки! Мой спутник фотографирует восьмидюймовые орудия, когда-то угрожавшие нашей революции, а я разглядываю со школьниками деревянного американского орла у капитанского мостика. В орлиных когтях — оливковая ветвь мира и стрелы войны. Но не оливковую ветвь мира, а только стрелы войны несла «Олимпия» нашей стране. Крейсер интервентов бросил якорь в чужих водах, чтобы задушить нашу революцию, чтобы защитить своей бронированной мощью созданное американцами и англичанами на нашем севере белогвардейское правительство, белогвардейскую армию генерала Миллера. Два года грабили и разоряли интервенты наш край. Но Советская республика разгромила их. Красная Армия, красные партизаны изгнали интервентов и белогвардейцев. «Аврора» зажгла зарю нового мира, а «Олимпия» пыталась эту зарю погасить... Бессмертная слава «Авроры» гремит на весь мир, а мрачную славу «Олимпии» прячут за ложью о «мирном десанте». ...Экскурсия окончилась. Мы спустились по трапу, на котором некогда гремели кованые бутсы американской морской пехоты. У дебаркадера простились с учителем истории — наши пути разошлись. Конечно, было жаль, что ребята не узнали правду об «Авроре» и правду об «Олимпии». Но верилось, что придет время, когда они эту правду узнают. «СТРАНА ВОЛШЕБНЫХ СКАЛ» На юго-востоке штата Аризоны (США), недалеко от мексиканской границы, расположен национальный заповедник Чирикауа, больше известный туристам как «Страна Волшебных Скал». В этом парке много «скульптур», созданных природой, — Сердце-камень, Петух, Старая дева, Утка на скале, есть и скалы, напоминающие персонажей сказок, старинные башни и т. д. На этом снимке вы видите забавную «Утку на скале». ОСТРОВ СЕМИ ВЕТРОВ ИОСИФ ГЕРАСИМОВ, наш спец. корр. Рисунки П. ПАВЛИНОВА Невыдуманная повесть Из записной книжки. На Малом море тихо. В воде — белое небо и белые звезды, черные горы и рваные хлопья тумана на них. Эти хлопья неподвижны, словно облака, упавшие с высоты на лесную щетину гор. Начинает желтеть вода, хотя солнце еще не выползло из-за сопки. И сразу зашевелился туман, потянулся к горным вершинам. В маленькой бревенчатой гостинице просыпались рано. Худощавый старик Азаров выходил во двор, смотрел в небо и долго умывался из ведра. Жена его, Клавдия Степановна, с усталыми глазами подавала Азарову бутылку молока. Он вскидывал на плечи тощий рюкзак, брал обшарпанный этюдник и, сохраняя выправку старого военного, шел к берегу. Меня очень интересовал этот старик, не сказавший за неделю ни одного слова. Я знал, что он инженер, москвич. Что привело его на Ольхон? Он не был похож на туриста. Мне нравилось, как начинался день в рыбачьем поселке Хужир. ...Запах дощатых заборов, рыбы, влажной хвои. Стучат молотками бондари. Рыбаки неторопливо перебирают мокрые зеленые сети. Грузится мороженой рыбой белый красавец рефрижератор «М. И. Калинин». В коптильные камеры закладывается новая партия омуля... Я шел к старому, рубленному из темных бревен дому, где висела простенькая табличка: «Музей». В просторной комнате — стеклянные витрины. Таращат глаза чучела птиц. Человек в очках, с морщинистым, темным от загара лицом, по-охотничьи быстро смотрит на меня, скупо улыбается. — Прошу. Я бывал здесь раньше. Слушал истории о загадочных монетах, наконечниках стрел, рассказы о древних бурятских обычаях и о самом острове, вытянувшемся на девяносто километров, насквозь пронизанном всеми семью ветрами. Старый хужирский учитель рассказывал, что зимой на острове, покрытом лесами и скалами, ветры сдувают весь снег, и он стоит зеленый в ледяной пустыне Байкала. Учитель знал на острове все. Я спросил о старике. — Азаров? — учитель задумчиво улыбнулся. — Сюда стали приезжать художники... Однако он пишет картины. Может статься, не просто любитель, хотя и инженер. « Учитель явно не настроен был рассказывать. Он поднял стеклянную крышку витрины, корявыми пальцами стал гладить черный каменный наконечник стрелы. — В пещере на Шаманском камне найден. Поглядите, какая искусная работа. Но мне не хотелось уходить в мир древних, не хотелось разгадывать загадки веков. За стенами старого дома вставал новый день, У него были свои тайны, собранные здесь, на скрещении семи ветров. Я понял: для того, чтобы раскрыть хотя бы одну из них, надо суметь понять и десятки других... ГДЕ НАЧИНАЮТСЯ БИОГРАФИИ «М. И. Калинин» дал отвальный гудок. Капитан Анатолий Жук стоял в рубке. Был он невысок, худощав, с веселым смуглым лицом. Он взглянул еще раз на мол. Среди рабочей суеты спокойно стояла женщина, держа за руку девочку. За их спиной желтело небо, поэтому даже в бинокль трудно было увидеть их лица. «К этому все равно нельзя привыкнуть, — подумал капитан. — Даже старые моряки тоскуют...» Он начал плавать по Байкалу, когда ему было двадцать. Теперь ему двадцать пять. «Если посчитать по-настоящему, то я их не так уж часто вижу. За эту неделю было два вечера. Можно сказать, повезло. Зимой встречались раз в месяц. Мы тогда стояли в Шиде. Ремонтировались. Честно говоря, даже сразу не ответишь, где твой настоящий дом: на берегу или на этой посудине». Мол уходил все дальше. Поселок Хужир с его ровными улицами, деревянными домами исчезал за перевалом. Мысли были привычные. Каждый раз, когда уходили в море, Анатолий невольно возвращался к ним. Как ни странно, мысли эти успокаивали. Но сегодня это не помогало. Душу мучил горький осадок, капитана не покидало чувство вины перед самим собой. Случай с боцманом не выходил из памяти. Капитан еше раз прикинул: где была ошибка? Вчера стояли в Лиственничном. Боцман отпросился на берег. Девятнадцатилетний парень, коренастый, с таежной хмуростью в лице. Капитан считал, что на такого всегда можно положиться. А боцман опоздал на час. Пароход вышел из порта с опозданием. Ребята шептались: у боцмана завелась девчонка. — Почему опоздали? Боцман хмуро глянул из-под бровей, промолчал. — Две недели без берега! Капитан произнес это слишком резко. Даже сам почувствовал, как круто упали слова. Но наказание было справедливым. Капитан видел по лицам ребят, что не переборщил. И старпом Саня Никандров, и механик Вася Глызин, и даже матросы Юра Черкашин и Толя Олховиков смотрели одобрительно. Весь день боцман ходил хмурый и притихший. И на палубе не слышалось привычных шуток. Вечером отдали швартовы в Хужире. И при разгрузке боцман напоролся на скобу. Она прошила ему ногу. Надо ж так случиться... Пришлось вызывать «Скорую помощь». Боцмана уложили на носилки. Он смотрел все так же затаенно и хмуро, ничего не сказал, даже не попрощался. И все почувствовали себя скверно. До сих пор не мог Анатолий отделаться от чувства вины... Они шли по Малому морю. Слева — берег острова, справа — континент: горы, густо укрытые лесом, распадки в зеленом кипении. Там — тайга. Малое море... Самое норовистое и коварное место Байкала. Сейчас оно лежит в утренней умиротворенности, чистое, светлое, нежась под рассветными лучами. Бурое солнце плавает в нем. Тихо. Туманы ползут по вершинам таежных гор. Воздух в трепетном молочном свечении. Малое море — злые туманы, необычная волна. Сколько рыбачьих лодок разбилось о скалы. Но самое страшное — сарма. Нет опаснее и коварнее ветра на Байкале, чем этот. Он обрушивается внезапно, вырываясь из горных распадков. В лоции он назван слишком поэтично — «горным». Прогноз пока не в силах предсказывать его. Он коварен своей внезапностью и бешеной силой — сорок метров в секунду. Анатолий Жук научился уходить от гибельных ударов сармы. Он многому научился здесь, на Малом море, на всем Байкале, на Ангаре. На картах и в учебниках географии Байкал назван озером. Для Анатолия, как и для тех, кто живет по его берегам, ловит омуля и охотится на нерпу, валит и сплавляет лес, водит суда, Байкал — море. Впрочем, и моряки, бороздящие океанские воды, капитаны дальних плаваний причисляют этот пресный водоем к морю. Наслышаны о его коварных повадках. В прошлом году Анатолий летел в Москву. Соседями оказались два капитана из Владивостока. — Что нового на море? — уважительно спрашивали они. Анатолий отвечал охотно, с гордостью. Он знал Байкал. И мог рассказать о таком, чего не увидишь ни на одном из морей. Ему двадцать пять. Из них пять он плавает по Байкалу. Иногда у него возникает такое чувство, словно он родился здесь и вырос, а Москва — шумная, веселая, многолюдная — была только сном в далеком детстве. Сначала его тут называли «москвичом». Сейчас зовут «нашим». А когда Анатолий приезжает в Москву, то отвечает: «байкальский я». Анатолий выходит из рубки. Сейчас вахта старпома Сани Никандрова. Они плавают вместе все пять лет. Скоро Саня уйдет. Ему уже пора самому стать капитаном. Жаль с ним расставаться. Хороший он друг, хоть и молчальник. Он молчит, молчит, но все чувствует, все понимает. . И сейчас Саня хмурится, потому что знает: капитан переживает из-за боцмана. Отчаянный и смелый парень Саня Никандров. И в памяти всплывает прошлогодняя история. Это был последний рейс. Навигация кончалась. На остров нужно было доставить экскаватор. Там без экскаватора — зарез. Сколько его ждали, беспокоились. Не будет экскаватора, остановится строительство. Анатолий отвернулся — он не мог смотреть в просящие глаза строителя. Ну, что он не понимает? Они и так до отказа загрузили трюмы клепкой и цементом. Судно же водоизмещением в тридцать тонн. Если загнать экскаватор на палубу, то на борту будет семьдесят тонн груза. За это по головке не гладят Перед глазами вставали строчки инструкции. Но виделось и другое — недостроенные дома, мерзлый грунт, который не возьмешь лопатой... Анатолий в упор посмотрел на Саню. Тот понял капитана. — Пройдем, — первым сказал Никандров. Он сказал так, что Анатолий сразу поверил. Но тут же подумал, что им обязательно дадут по выговору и, может, даже лишат звания экипажа коммунистического труда. Еще раз взглянул в просящие глаза строителя. — Грузи, — распорядился капитан. ...Каждую секунду могло захлестнуть. Очень трудно было у входа в Малое море. Справа и слева — скалы. Узкий фарватер. И упал на ворота туман. И все-таки дошли до Хужира и причалили по всем правилам. Весь поселок сбежался смотреть. Когда объявляли выговор, капитан не оправдывался — правильно. Начальник отчитывал строго. Анатолий, получив разрешение уйти, повернулся к двери. — Ну, а все-таки, черти полосатые, как же вам удалось? Все это вспомнилось Анатолию сейчас, когда обходил палубу. За камбузом сидели двое: второй помощник Герман Грецков и механик Вася Глызин. Герман ел уху из зеленой кастрюли. Он был очень большой и широкий, и когда стоял на вахте, то в просторной рубке делалось тесно. Откуда берутся такие большие, здоровые парни? А ему только двадцать. Он, наверное, еще подрастет. Волжанин. Приехал из Куйбышева нынешней весной. Трудно ему. Еще не привык к Байкалу. Все время надо учить. Все его учат. А больше всех Глызин. Он местный. Герман как приехал, так сразу изумил команду своим аппетитом. После вахты зашел на камбуз и выскреб дочиста огромную кастрюлю ухи, которую кок готовил для всей команды. — Ого! Этого еще никто не умел, — восхитился Вася. Он любил неожиданности. Боцман растерялся. — Придется закрывать камбуз. — Ладно, считай, что принят в команду, — сказал капитан. — Может, я еще и молодой, — согласился Герман, — только любовь... — Что ты толкуешь про любовь? — Вася посмотрел презрительно. — А я ее понимаю, потому что сам был через ту любовь зарезанный. — Как? — опешил Герман. — А вот так... Что тут на Ольхоне в войну было? Все хорошие мужики на фронт ушли. Отец мой, охотник известный, там же голову сложил. Гулял тут один. Куражился. Напьется — стекла в избах бьет. Люди воюют, а он атаманит: У нас народ строгий, шпаны не любит... К сестре моей старшей стал подъезжать. Отказ ему. Он кричит: влюбленный, мол, женюсь. Опять отказ. Он распустил совсем себя, запил, стал за нею гоняться. Ввалился как-то в избу. «Где сестра?» А я что — пацан. Брякнул: «Не про твою она честь». Он с ножом на меня. Кое-как я в больнице оклемался. Его, конечно, судили, срок дали... Человек сам себя должен держать, не то он не мужчина, а неизвестно кто. И товарищей подведет и себя... Оно, конечно, на час опоздал — вроде бы пустяк. А подумаешь серьезно: ведь тебя одного целый экипаж ждал, задерживалось судно. Любовь — она тоже дисциплины требует... «Там вчера, в Лиственничном, я был прав, — еще раз подумал Анатолий. — Они все это понимают... Ошибка в чем-то другом. Но в чем?» Все рассмеялись... Герман и Вася разговаривали. Они часто вот так в хорошую погоду сидели и разговаривали. — Если он влюбленный, то мог и рискнуть, — сказал Герман. — Из-за любви и не на то шли... Когда он еще увидит ту девчонку? «Это они о боцмане», — подумал Анатолий. — Ты еще молодой, — сказал Вася. Он сказал это так, словно был раза в два старше Германа. «М. И. Калинин» подходил к Ольхонским воротам. За ними начинался широкий Байкал. Солнце совсем поднялось, и скалы стали фиолетовыми. Анатолий взглянул на них и внезапно вспомнил старика Азарова. Он и в этом году приехал к ним на остров. Недавно Анатолий встретил его у Шаманского камня. Старик сидел под разлапистой лиственницей и работал кистью. Скала на его картине была вот такой же фиолетовой. «Хорошо бы поговорить с ним... — подумал Анатолий. — Старик бы сразу все рассудил...» ДЕВУШКА И ДОРОГА Из записной книжки. Я увидел его этюды. Мне показала их Клавдия Степановна, тихая женщина с усталыми глазами. Сначала отчетливо виделись синие, зеленые, фиолетовые тона. Потом словно таял туман, и сквозь него проступали море, зазубрины леса на крутых горах, рыбацкие боты и мотодоры. Чем больше вглядывался я в полотно, тем ярче проступали подробности. Так смотришь в байкальскую воду с берега. Сначала она слепит своей неожиданной чистотой. Потом различаешь дно, и отчетливо начинают проступать каждый камешек и рыбьи стайки на глубине. На одном этюде были дорога, сосны и девушка в красной кофте и брюках. Это он написал вчера. Я знал девушку и знал, куда она шла лесной дорогой. В Хужире ее зовут Маша с Песчаной. Я познакомился с ней, когда плыл на пароходе. Расхаживала по палубе светловолосая девушка, удивленно смотрела на синие горы, смеялась чему-то своему. «Туристка», — подумал я. — Стильную девочку везете, — сказал, поскребывая подбородок, бородатый геолог. Он ехал в командировку на Ольхон. Капитан рассмеялся. Он умел здорово смеяться. Все лицо становилось озорным, как у мальчишки. — Поезжайте в Песчаную, увидите, — ответил капитан. Я запомнил этот разговор и поехал в Песчаную. Это бухта в двадцати пяти километрах от Хужира. Несколько черных бревенчатых изб с белыми крашеными ставнями. А кругом море и пески: желтые, сыпучие. Машу я встретил на холодильнике. Она следила, как закладывают омуля в камеры. У нее был все такой же радостный взгляд, как и на палубе, когда она смотрела на горы. — Привет! — помахала она мне рукой, как старому знакомому. — Хотите угощу «расколоткой»? Летом «расколотка» — редкость. Кто же от нее откажется? Это рыбацкое лакомство готовят очень просто: мороженого омуля бьют твердым предметом, присыпают солью и едят сырым. Потом мы сидели с Машей в ее чистенькой комнатке, где все было белым: и стены, и покрывало, и скатерть. Маша рассказывала о себе: — Приехала из Гурьевского техникума. Направили помощником мастера. Шла пешком зимой от Хужира. Ветер ошалелый крутит песком. Мороз, а снега нет. Упаду, потом встану и опять иду. Выбилась из сил, заплакала: пропаду я тут. Одна в таком месте. Потом увидела избы. Твердо решила: обогреюсь и назад. Уеду с острова. Нашли дурочку работать в такой глуши, где и клуба-то нет. Зашла в хату. Хозяин с порога удивился: «В такие ветры, однако, и ольхонские пешком не проходят». А мне стало весело: ольхонские не проходят, а я прошла. Останусь здесь... Вот два года работаю. Живут в Песчаной всего несколько семей, обстоятельно, крепко. И только Маша — одна. Правда, недавно появилась подружка — фельдшер Наташа. Стали жить вместе в одной комнате. — Конечно, бывает скучно, — улыбается Маша, — тогда собираемся с Наташкой — и в Хужир на танцы или в кино.. Здорово интересно тут работать. Азаров хорошо написал' эту девушку. Она идет легко, и песок хрустит под ее ногами. Она идет так, словно сама себе прокладывает дорогу. Азаров увидел ее, наверное, в то время, когда она возвращалась... Я знаю маленькую тайну. Впрочем, ее знают уже многие. На Ольхоне ничего не скроешь. Маша сошла на берег, а ей долго смотрел вслед второй помощник. А потом этот парень — волжанин — не спал в кубрике всю ночь, ворочался и не давал спать другим. Как бы там ни было, но в Хужире об этом узнали сразу. Все тут известно и про тех, кто в море, и про тех, кто на берегу. Да иначе быть не может. Жители Ольхона — особая семья. Даже если приедешь сюда на время, то тоже становишься членом этой семьи, принимаешь ее обычаи, привычки и суровую чистоту нравов. ДВА КИЛОМЕТРА МОРЯ «М. И. Калинин» не должен был заходить в Багульдейку. В Хужире трюмы загрузили до отказа. Неожиданно пришла радиограмма: «Срочно зайти». Капитан повертел в руках бланк. Старпом Никандров сказал: — Будем менять курс. «Да, там что-то случилось», — подумал капитан. Берег проступал в слабом молочном тумане. Густосиние очертания гор. Там, в распадке, текла быстрая речка багульдейка. В устье ее у зеленого луга раскинулся рыбачий табор. На берегу — лабаз и мол. В Багульдейку на лов омуля из Хужира пришло более половины рыбачьего флота. «Что же у них случилось?» А случилось вот что... День начинался хорошо, удачливо. Пришел в Багульдейку на своем катерке «Восход» ученый Сергей Иванович Краснощекое. Это особый гость у рыбаков. Лучше Сергея Ивановича никто на Байкале не знает, где ходит сейчас омуль. На носу катера — две скамеечки. Там можно посидеть, поговорить степенно. Если пришел на борт — торопиться не надо. Сергей Иванович грузный, в движениях не быстрый и любит обстоятельность. Можешь посидеть, покурить, поговорить про жизнь, про политику, а уж потом спрашивай: где сейчас рыба? Да и то Сергей Иванович не сразу скажет. Сначала объяснит, что новенького в науке — ихтиологии. Да это и правильно. Раз он ученый, то должен и рыбакам о своей науке рассказывать. И они понимали, что нелегко этому ученому человеку составлять промысловые прогнозы на омуля. Первыми пришли на «Восход» к Сергею Ивановичу братья Копыловы — Григорий и Федор. Рыбаки они известные на Ольхоне. Род их весь рыбачий. В прошлый год попал Федор под сарму. Закрутило ветром бот, понесло. Трое суток мотало по Байкалу. Вышел из строя мотор. Думал: вот и конец пришел рыбацкой жизни. На рассвете из тумана долетел гул мотора. Шел на помощь, рыская по воде, брат Григорий. Кто же мог еще прийти на помощь? Григорий — рыбак опытный. Недавно награжден орденом Трудового Красного Знамени. Орден, говорят, уже пришел в партком, там и лежит, пока не врученный. Вернутся рыбаки в Хужир, тогда уж будет и праздник... Пришли братья к Сергею Ивановичу посоветоваться, потому что верили ему. — Где ловить-то сегодня? Сергей Иванович отвечал не торопясь. — К тому берегу идите, к Бурятии. Там теплые воды пошли, там и косяк. Выходили в море, заранее радуясь удаче. Над водой лежал молочный туман, и солнце сквозь него виднелось белым кругом. Потом туман сразу развеяло, и открылось густое, голубое небо и перекаты зеленых волн. Задул баргузин, все больше и больше разгоняя волну. Но не возвращаться же назад! Не такие штормы переживали. А если идет рыба, то совсем грешно поворачивать. Вон уж завиднелись синие, словно впечатанные в голубизну горы бурятского берега. По студеной зелени волн протянулась желтоватая, чуть мутная полоса. Это и есть теплые воды. Для верности Федор зачерпнул кружкой, отхлебнул. Да, вода здесь теплее. Пора метать сети. Самый младший из братьев Копыловых — Володя — мотористом на боте. Он сбавил обороты мотора. Встал так, чтобы видеть каждое движение рыбаков. Вот и отметали сети. Сеть привязана к корме. Глохнет мотор. Теперь боту качаться на волнах в открытом море до рассвета. Впереди ночь. На вахте Володя Копылов. Остальные в кубрик — спать. Чуть побелело небо, начали вытаскивать сети. Заработал мотор. Потянули из воды бечеву. Сразу понял Федор: рыба есть. Пошли сети из воды. Плюхаются на днище крепкие рыбины. Вот уж оттянули брезент, чтоб побольше места было на днище. «Центнеров семь», — прикидывает Федор. Хорошо. Все же правильно сделали, что не повернули к берегу. Ну, побросало на волнах. Впервые, что ли, ловят при таком баргузине? Рыбак привычен к волне и штормам... У лабаза глушили моторы боты и мотодоры, груженные омулем. На днищах навалом лежала крутая, чеканного серебра байкальская рыба. Начальник гослова Александр Ефимович Савинов делал отметки в записной книжке. Он был весел. Не так плох улов. Он ожидал худшего. Вечером задул баргузин, поднял в море волну. Часть лодок вернулась назад к берегу. Остались в море те, кто посмелее и поопытнее. И вот пришли с уловом. Вот, кажется, и все разгрузились... Не вернулся бот Григория Копылова. Небось на хороший рыбий косяк напал, коль нет его так долго. Задымили на берегу костры. Забурлила уха в казанах. На еловых острых палках — рожнах — печется рыбацкий омулевый шашлык. А Григория все нет. Ждать больше нельзя. — Ракеты! — приказал Савинов. Разрезали небо белые, зеленые, красные росчерки огня. Но тихо на горизонте. В белых барашках море. И нет ответного сигнала. Многое могло случиться за ночь с рыбаками. Ледяная вода Байкала коварна. — Искать! — приказал Савинов. Где-то близко должен проходить «М. И. Калинин». На короткой волне полетела невидимая радиограмма. Не отдохнув, не обсушившись толком, Федор первый вышел на поиски брата. «Что там случилось с Гришей?» «Прошел он правее, да волной снесло, — прикидывал Федор. — Значит, искать надо в стороне, к Селенге...» Бот вошел в туманную полосу. Его словно облепило хлопьями со всех сторон. На десять метров не видно. Идти надо тихо, на самых малых оборотах. Вся команда на борту. Осторожно вслушиваются, до рези в глазах вглядываются. Надо все прочистить, все проглядеть. В таких туманах терялись и опытные рыбаки. Час, второй пробивается бот Федора. И вот — приглушенный удар склянки. Медный звон вырвался справа, еще раз и еще раз. — На звук! — Есть на звук, — отвечает Володя. Сначала видна тень, бесформенная, густая, потом туман расступается. Покачивается на волнах знакомый бот. — Эй, есть живые?! И тут же Федор замечает сидящего на борту брата. — Гри-и-иша! Григорий покуривает, улыбается. — Что у тебя там? Теперь Федор спрашивает спокойно. Нельзя выказывать своего волнения. — Сеть на винт намотало, — отвечает Григорий. — Потом сюда в туман выбросило. Перекуриваем. — Так что же смеешься? — Знал, что придешь. Твоя очередь. И на обоих ботах разом взрывается смех. Смеются от души, весело, освободясь от тяжкой заботы... «М. И. Калинин» подходил к полосе тумана. Капитан Анатолий Жук увидел, как бот Федора тянул на буксире своего брата. «М. И. Калинин» дал сигнал. С ботов замахали в ответ: иди, мол, дальше. Капитан поднял бинокль. Сначала нашел Федора, потом Гришу. Оба стояли у своих рубок, смотрели в его сторону. До того похожие, что и не отличишь одного от другого. Оба темные, сухощавые лицом, с веселым прищуром глаз. Анатолий как-то сказал Федору: — Хорошо вам, должно, работать. Всегда знаешь: кто-нибудь из братьев рядом. А Федор, по-своему хитровато щурясь, ответил: — А рыбак рыбаку вообще брат. В море нельзя иначе. Надо, чтобы все друг перед другом начисто, без утайки, как одна душа...» И вспомнив это, Анатолий опять подумал о боцмане, оставшемся на берегу в больнице. Наверное, он все-таки мало знал об этом парне. Боцман так рвался на берег в Лиственничном, а Анатолий так и не догадывался почему. Боцман хорошо работал, был исполнителен, точен. Вот и все, что мог сказать о нем капитан. Мало! Может быть, что-то большое и сложное копилось в его душе. Когда человеку неспокойно, он может черт знает что натворить в море... Что-то пропустил ты, капитан, главное в этом парне. Он представил, как, вероятно, одиноко и тоскливо лежать боцману в больнице. «Вернемся, пойду к нему, поговорим начистоту». Анатолий взглянул на палубу, увидел старпома Саню, Германа, Васю и матросов Юру Черкашина и Толю Олховикова. Это были его ребята. Экипаж. Он верил им, и они верили ему. Судно легло на свой курс. СЫНОВЬЯ И ТОВАРИЩИ Из записной книжки. ...В 1889 году еще молодым ученым приехал на остров Ольхон в поисках графита Владимир Афанасьевич Обручев. Он пробыл недолго, бродил по скалистым берегам, раздумывая над главной загадкой Байкала — его происхождением. Прошло более полувека, и об этой его поездке напомнил академику старый учитель географии Николай Михайлович Ревякин. Учитель знал Байкал. Те, кто рыбачил в море, водили суда, были его учениками. Учителю хотелось знать, кто живет рядом. На остров в школу пришла открытка. Обыкновенная почтовая открытка. Учителю писал академик В. А. Обручев. Он сообщал, что его материалы по острову Ольхону не велики, и тут же говорил: хорошо бы, чтоб историей острова и его богатствами занялись сами ольхонцы. С этой открытки все и началось. Учитель решил создать музей. Никто не удивился: зачем нужен музей в простом рыбачьем поселке Хужир. Все приняли это как должное. Ведь на Ольхон приезжают все новые и новые люди. Должны же они знать те места, где будут жить. И отправились школьные отряды по острову. Искали в пещерах, на берегу, в лесах, в рыбацких избах. В. А. Обручев не забыл хужирцев. «Милые ребята с острова Ольхон!» — так начинались письма. Он давал советы, что и как искать. Так академик стал вместе с учителем Ревякиным руководить музеем. ...Мне очень мило это бревенчатое старое здание, где стоят стеклянные шкафы с чучелами птиц и животных, где хранятся давнее оружие, иконы и минералы. Мне нравилось сидеть в углу и слушать неторопливую речь Николая Михайловича, наблюдать, как он ловко выбивает огонь старым бурятским кресалом. Так сидел я и сегодня. Дверь отворилась. Вошел Азаров. Он был в белой рубахе, худощавое лицо его гладко выбрито, ярче выступала седина на висках. —¦ Уезжаю, — кивнул он Николаю Михайловичу. — Утром на самолет. Пришел проститься. Николай Михайлович внимательно посмотрел на него сквозь очки. — Хорошей дороги. — Спасибо. — На будущий год ждать? — Как всегда... Они стояли друг против друга, два крепких старика: один — высокий, прямой, с военной выправкой, другой — коренастый, с крутыми морщинами. Наверное, они очень многое повидали на своем веку. Так скупо прощаются люди, умудренные долгой жизнью и умеющие угадывать чувства каждого без слов, по еле заметному движению на лице. Азаров резко повернулся и вышел. Я вышел за ним •и догнал его. Он не удивился, увидев меня рядом. Мы шли широкой улицей. Солнце садилось где-то за горой, и воздух был туманен — Пройдемте к молу. Хотите? — неожиданно сказал Азаров — Хорошо Мы миновали проходную. Из раскрытых дверей завода выносили ящики с золотистым копченым омулем. С баржи «Таежница» разгружали клепку — Вы, очевидно, байкальский? — осмелев, спросил я у Азарова. Мы стояли на молу у самой кромки. Вода была прозрачна. У свай сновали косяки серой молоди. Он смотрел на их суету. — Нет. — Бываете здесь часто? — Четвертый год. Летом в отпуск... Но когда-то... — Жили? — Воевал... Здесь у меня сын и товарищи... Давайте закурим, — внезапно предложил он. Лицо его словно сбросило замкнутую суровость. Он взял папиросу, не спеша закурил. — Четыре года назад у меня погиб здесь сын. — Он был рыбаком? — Нет, в рыбоохране... Он служил во флоте на Дальнем Востоке, потом после службы поехал сюда с товарищем. В этом повинен я. — Что-то случилось? — Нет... Просто я бредил Байкалом. Он слышал о нем с детства. Дело в том, что я партизанил тут в гражданскую, был комиссаром, а потом... Слышали про банду Кочкина? Отпетый был головорез. Громил сельсоветы, вешал коммунистов... После гражданской мы очищали от него и от другой бандитской сволочи Байкал. — А сын? — Он решил поработать на Байкале. Пошел в рыбоохрану. Тогда здесь особенно хулиганили браконьеры. Ночью катер сына наткнулся на них. Брали рыбу у Селенги, когда она шла на нерест. Чудовищное варварство. Приказали им остановиться. У браконьеров оказались обрезы. Открыли пальбу. Сын прыгнул к ним в лодку... Пуля настигла в прыжке. Похоронили в Байкале, по морскому обычаю. Он был матросом. Азаров рассказывал спокойно. Смотрел на воду, курил. В этом его спокойствии была какая-то особая сила, заставляющая напряженно слушать. — Байкал надо беречь, — сказал он. — Его берегут. — Да... Но его надо беречь и в своей душе. Он чист и крепок. Вы видели это? — У меня здесь друзья: рыбаки, капитаны. — Отличный народ. И сын был таким же... Я вспомнил его картины, на которые, чем больше смотришь, тем больше проступает подробностей, необычных, свежих. Этот человек мог писать такие картины. Я это понял. Мы долго стояли на молу. Сгущалась синева над Малым морем. Повеяло холодом от воды. «М. И. Калинин», наверное, уже подошел к Слюдянке и разгружает мороженую рыбу. Рыбаки вышли в море и выметали сети. Маша на Песчаной сидит в комнате и слушает радио. Старый учитель географии Николай Михайлович Ревякин делает записи в дневнике. На острове Ольхон заканчивается день. Обычный, рабочий. Ничего не случилось в этот день. У него были свои тайны, простые, повседневные. Часть из них я узнал. Мы стоим на молу Вдали — огни на катере и на ботах. Это плывут наши ольхонские ребята. Счастливого вам плаванья. Счастливого лова. Тихо на острове семи ветров.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Ведомость учета выдачи спецодежды, спецобуви и предохранительных...
Утверждена Постановлением Госкомстата РФ от 30 октября 1997 г. N 71а "Об утверждении унифицированных форм первичной учетной документации...

Урок литературного чтения Тема: «Урок памяти»
Учитель. Доброе утро, ребята! Утро нового мирного дня! 8 мая, в Берлине  был подписан пакт о безоговорочной капитуляции фашистской...

Письмо Координационного центра по ценообразованию и сметному нормированию...
О полномочиях Координационного центра по ценообразованию и сметному нормированию в строительстве на разработку и издание документов...

Письмо Координационного центра по ценообразованию и сметному нормированию...
О полномочиях Координационного центра по ценообразованию и сметному нормированию в строительстве на разработку и издание документов...

Положение о дополнительном образовании детей в мбоу гимназии г. Советский
Советский (далее гимназия) создается в целях формирования единого образовательного пространства, для повышения качества образования...

1. Проектная подготовка строительства
Ноу ипап генеральный партнер зао "визардсофт" предлагает пройти дистанционный курсы по направлению "Сметное дело в строительстве....

Должностная инструкция инженера-проектировщика в строительстве
...

Установочные занятия с 1 октября по 2 октября 2012г. Мсп очно-групповые...
В соответствии с федеральным государственным образовательным стандартом среднего профессионального

Кукушка встречает рассвет. В тиши её голос стеклянный Звучит, как вопрос и ответ ?
Кто автор строк: «В лесу над росистой поляной Кукушка встречает рассвет. В тиши её голос стеклянный Звучит, как вопрос и ответ»?

Мир великого дракона
Перед Вами книга правил русской системы настольных ролевых игр «Мир Великого Дракона» (в просторечье мвд)

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
odtdocs.ru
Главная страница