Лук Александр Наумович о чувстве юмора и остроумии bottom of Form От




НазваниеЛук Александр Наумович о чувстве юмора и остроумии bottom of Form От
страница4/11
Дата публикации22.08.2013
Размер1.91 Mb.
ТипДокументы
odtdocs.ru > Медицина > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

^ ЧУВСТВО ЮМОРА И ОСТРОУМИЕ

Избыточность чувств

Для того чтобы яснее понять значение некоторых чувств в жизни современного человека, вновь обратимся к аналогии с техникой.

Когда инженеры приступили к проектированию вычислительных машин, то первоначально ставили перед собой одну единственную цель — создать быстродействующее вычислительное устройство. Когда такие устройства были созданы, то оказалось, что сверх операций сложения и умножения, для которых машины предназначались, они могут выполнять также и логические операции отрицания, конъюнкции и дизъюнкции. Значит, в машинах был открыт ряд свойств, которые конструкторы и проектировщики не предполагали. (Именно поэтому и возник вопрос о машинном мышлении.)

Как бы ни были продуманы конструктивные решения авиационного инженера, — всё равно он не может предусмотреть все особенности “поведения” проектируемого летательного аппарата. Лётчик-испытатель откроет в нём новые свойства, но по-настоящему все качества самолёта раскроет лишь длительная его эксплуатация, в процессе которой машина встретится с неожиданными обстоятельствами и проявит свои скрытые возможности. Лишь при создании простых механизмов можно предусмотреть все свойства и характеристики. В очень сложных системах это принципиально невозможно. Здесь может быть применён лишь вероятностный подход.

Английский кораблестроитель Фруд писал в своём трактате о качке корабля:

“Когда вновь построенный корабль выходит в море, то его строитель следит за его качествами на море с душевным беспокойством и неуверенностью, так как это воспитанный и выращенный им зверь, а не им самим обдуманное и исполненное сооружение, которого качества должны быть ему наперёд известны в силу самих основ, положенных в составление проекта”.

Весьма сходную ситуацию мы наблюдаем и в процессе развития органического мира. Когда эволюция создаёт какой-либо орган или приспособление, то зачастую оказывается, что этот орган кроме тех функций, для которых создан, может выполнять и другие функции, которые не всегда жизненно необходимы для животного.

Например, гортань попугая позволяет ему членораздельно произносить несколько сот слов человеческого языка. Едва ли эта способность так уж необходима попугаю для выживания. Это побочная, так сказать, непредусмотренная способность, основанная на анатомических деталях структуры гортани попугая.

Умение ездить на мотоцикле отнюдь не обязательно для медведя и в естественных условиях не приобретается. Но высокоразвитая нервная система медведя обусловливает его способность к научению, к выработке сложных и точно координированных двигательных актов. Используя эту способность, дрессировщики добиваются исполнения различных трюков.

Мы полагаем, что это положение можно распространить и на человека. Человек получил от природы значительно более того, что ему нужно для выживания, для сохранения его как биологического вида. Если бы мозг человека не позволил ему подняться выше уровня неандертальца, — то этого было бы вполне достаточно, чтобы род человеческий продолжался, чтобы двуногие существа продолжали обитать на нашей планете, приспосабливаясь к окружающим условиям, но не господствуя над ними.

Но уже кроманьонский человек обладал мозгом, который по своим потенциальным возможностям (способностям) не уступал мозгу современного человека, и именно это обстоятельство обусловило прогресс человеческого общества. Разумеется, движущие силы развития общества — социальные, а не биологические. Но для того чтобы социальные факторы смогли проявиться, необходим достаточно высокий уровень биологической организации. Если этот уровень не достигнут, социальные факторы возникнуть и проявиться не могут. Муравейник навсегда останется биологическим, а не социальным сообществом и не может иметь никакой истории, кроме естественной, ибо нервная система муравья работает на пределе, она исчерпала себя и не таит никаких невыявленных, скрытых, потенциальных возможностей.

Человек же получил от природы огромный аванс в виде высокоразвитой нервной системы. Возможности её лишь частично реализованы, и здесь в обозримом будущем предстоят ещё большие открытия.

Лишь по отдельным взлётам человеческого гения мы можем догадываться о том, на что способен человек. Вообще говоря, потенциальные возможности человеческого мозга далеко ещё не познаны нами и не ясны.

Большинство специалистов считает, что нормальная продолжительность человеческой жизни 150 - 100 лет. Доказательства, разумеется, косвенные, но тем не менее убедительные. Так, например, известно, что у высших млекопитающих продолжительность жизни в шесть раз превышает период роста. Человек растёт до 25 лет. Отсюда продолжительность жизни его 25X6=150 лет. Близкие цифры получаются, если исходить из других соотношений и рассчётов*.

* См.: S. Flower, Contributions to the knoledge of the duration of life in vertebrate animals, V. Mammals. Proc. Zool. Soc., London, 1931, pp. 145 - 234.

Однако до сих пор людей, доживающих до нормальных 150 лет, настолько мало, что о них сообщают как о диковинке. Большинство людей ухитряется сократить отвёрстанный им срок по крайней мере вдвое. Не происходит ли то же самое с мышлением человека? Так называемые великие мыслители — это, быть может, те редкие люди, которые нормально используют свой мозг, мыслят естественно и потому продуктивно.

Можно с достаточным основанием предполагать, что большинство людей пока ещё использует свой мозг варварски, с позорно низким “коэффициентом полезного действия”.

Антропология и смежные с ней науки доказали, что представители самых “диких” племён имеют такой же мозг, как и высокоцивилизованные европейцы*. Со времени возникновения человеческого общества биологическая эволюция была пренебрежимо малой по сравнению с социальной. Отсюда можно сделать вывод, что потенциальные возможности мозга первобытного человека оказались неизмеримо выше, чем было необходимо для его выживания. Едва ли можно приписать это случайности: сомнительно, чтобы такая мощная мутация произошла сразу у большинства древних обезьян.

* См.: H. Smith, From Fish to Filosopher, Boston, 1953.

А закономерность здесь несомненно существует и надо попытаться её найти. Животные предки человека не имели членораздельной речи. Это чрезвычайно затрудняло общение, препятствовало “обмену опытом” между особями, “обучению” потомства. Между тем одни только инстинкты и врождённые стремления не могут обеспечить адекватное поведение, приспособленное к внешней среде. Так, Фурст* рассказал об интересных опытах. Детёнышей обезьян содержали без родителей; затем, когда впускали самца в клетку к самке, обезьяны испытали сильнейшее беспокойство, но не более того. Стоило поставить рядом клетку со взрослыми обезьянами, как они сразу увидели и научились вести половую жизнь. Инстинкта оказалось недостаточно, — необходимо обучение, нужны условные рефлексы, нужна быстрая оценка конкретных ситуаций каждой особью. Помощь сородичей ограничена из-за отсутствия языка. Поэтому и требуется большой и мощный мозг, который в состоянии обеспечить самое точное приспособление к непостоянным, меняющимся, колеблющимся условиям среды.

* См.: Дж. Фурст, Невротик, его среда и внутренний мир, М., Медгиз, 1957.

Естественно задать вопрос — если человеку и его ближайшим предкам непременно нужен был большой и мощный мозг для того, чтобы выжить, то почему могут обходиться без него, скажем, муравьи или пчёлы?

Развитие этой ветви живого царства шло по другому пути. Вырабатывались всё более сложные инстинкты — весьма жёсткие программы поведения. Выживание вида, поведение которого направляется только инстинктами, возможно лишь в том случае, если особей будет очень много. Тогда инстинкт обеспечит выживание и размножение тех, у кого на протяжении жизни не встретится обстоятельств или ситуаций, отклоняющихся от шаблона, кто не столкнётся с врагами. Численность популяции в этом случае должна быть очень большой, а скорость размножения — высокой. А раз так, то насекомые не могут быть крупными — место на земле ограничено, запасы пищи тоже. Оптимальное соотношение между численностью и размерами, с одной стороны, и сложностью и совершенством — с другой, определило естественный отбор.

Размеры человеческого мозга — тоже результат эволюционного процесса. Избыточность мозга была, по-видимому, вполне обычной для биологических объектов. Сверхизбыточность мозга возникла в связи с тем, что наши предки смогли обеспечить обмен сигналами, обеспечить обучение не просто путём подражания, но преднамеренную передачу сведений. Это оказалось возможным в связи с развитием членораздельной речи. Человек смог организовать накопленный опыт, выразить и запечатлеть его в сжатой и экономной словесно-символической форме, наиболее удобной для хранения и передачи.

Возможность передачи опыта от предков к потомкам не генетическим путём, а в словесно-речевой форме обусловило столь быстрый прогресс человечества. Язык позволил воспринимать опыт не только современников, но и предков и постепенно накапливать его, а затем передавать потомству. Если раньше требовалась колоссальная мозговая работа, чтобы, к примеру, дойти самому до понятий “один” и “много”, то при помощи я зыка в процессе общения с людьми, уже выработавшими эти понятия, они формируются легко и быстро. При этом человек может затрачивать время и возможности своего мозга для продвижения на следующую ступеньку познания, каждый раз начиная восхождение как бы с нового старта.: высшее достижение предков становится для потомства лишь исходным уровнем. А чтобы самому дойти до понятий “один” и “много”, нужна организация мозга, вероятно, не менее сложная, чем для понимания теории относительности. Поэтому “дикари”, если разгрузить им мозг от непроизводительной работы, вызванной необходимостью заново постигать все простейшие понятия, могут в первом же поколении подняться до решения дифференциальных уравнений. Нужно только очень рано начать обучение. И наоборот, если ребёнок-европеец первые 5 - 6 лет своей жизни проведёт вне человеческого общества (как Маугли), то он уже никогда не сможет наверстать упущенное и добраться до вершин науки. При таком раннем начале обучения часть знаний неизбежно принимается “на веру”. Например, представление о шарообразной форме Земли усваивается в дошкольном возрасте, когда дети ещё не требуют доказательств, да и не смогли бы их понять.

Принятие на веру некоторой части знаний непременно имеет место в процессе обучения. С одной стороны — это выгодно, ибо человек не затрачивает своего времени на усвоение путей, которыми его предки добывали знания, а получает эти знания в готовом виде и может двигаться дальше. Но, с другой стороны, иногда поучителен и интересен не сам факт, а тот путь, которым люди до него дошли. К тому же аксиоматические положения, полученные от предшествующих поколений, могут оказаться неверными, или их приложимость может оказаться ограниченной. А для человека самое трудное — разорвать привычные каноны мышления, отказаться от взглядов и представлений, усвоенных с детства и юности.

Подобно тому как чужеродный белок, введённый в кровь человека, вызывает реакцию образования антител, которые нейтрализуют, растворяют, уничтожают чужеродное белковое тело, — подобно этому каждая новая, “чужеродная”, необычная мысль вызывает столь же бурную реакцию “интеллектуального иммунитета”. Непривычная, новая идея вызывает у человека желание тотчас же её опровергнуть, и стремление это порою настолько непреодолимо, что человек спешит выступить с возражениями, не дав себе труда понять до конца эту идею или по крайней мере выслушать доводы её защитников. Воспитание и культура налагают ограничения на эту непреодолимую потребность отвергать новое и непонятное, но зачастую и воспитание оказывается бессильным. Даже в самых солидных научных собраниях новые идеи могут вызвать грубейшие нападки, злобные остроты и непонимание, которое впоследствии кажется необъяснимым.

По-видимому, у человека есть какая-то “базовая информация”, набор “фундаментальных представлений”, и всё, что не укладывается в эти рамки, вызывает резкий эмоциональный протест. Вероятно, ни одна научная идея, если она действительно нова и оригинальна, не может быть сразу принята людьми. Период недоверия, непризнания, насмешек — неизбежен, он обусловлен свойствами человеческой психики. И в этом нет большой беды, ибо умеренная консервативность интеллекта — защита от потока необоснованных гипотез, псевдонаучных фантазий, бредовых теорий и прожектов. Новую идею нужно не только высказать — нужно заставить понять её. Консерватизм человеческого мышления должен быть преодолён, чтобы человечество восприняло нечто новое. И это новое впоследствии служит препятствием, мешающим воспринимать новейшее.

Трудно сказать, какова оптимальная мера, наилучшее соотношение гибкости и консерватизма в человеческом мышлении. Принято думать, что с возрастом мышление становится всё менее гибким.

Один известный физик горько сетовал по этому поводу: “Новое в науке не потому, что стариков удаётся убедить, а потому, что они умирают”. Чарльз Дарвин высказался ещё решительнее:

“Как хорошо было бы, если бы все учёные умирали в шестидесятилетнем возрасте, потому что, перешагнув за этот возраст, они обязательно начинают оказывать сопротивление каждому новому учению”. (Отметим, что, когда Ч. Дарвин полушутя произнёс эти слова, ему не было ещё сорока лет.)

Кратко резюмируя всё сказанное выше, мы должны сформулировать свою позицию следующим образом: чтобы приспосабливаться к условиям среды и выжить, древний первобытный человек должен был обладать мощным мозгом, не уступающим мозгу современного человека. Членораздельная речь и связанная с ней возможность широко использовать опыт предков значительно разгрузили мозг, освободили его для других функций. Некоторые из них не являются необходимыми для биологического выживания (к ним мы относим чувство юмора и остроумие).

Нужно ещё оговориться, что наличие высокоразвитой нервной системы, достаточно большой по величине и достаточно сложной по организации, — это ещё только необходимая предпосылка интеллектуального развития. Мозг дельфина по размерам, форме и строению поразительно похож на мозг человека, и потенциальные способности к обучению у дельфина очень велики. Но способности эти остаются втуне. Для их реализации требуется возможность активного воздействия на окружающую среду, а у дельфина нет для этого соответствующего рабочего органа.

Можно смело сказать, что, будь у дельфина рука, — он превратился бы в разумное существо. Ибо и человек стал человеком не только благодаря своему мозгу, но в равной мере и благодаря своей руке. Только в процессе активного воздействия на мир могут возникнуть высшие формы психического отражения. И для современного человека принцип наглядно-действенного отражения сохраняет своё значение*. Это необходимый этап развития, который не может быть пропущен без ущерба для последующего развития высших абстрактных ворм мышления. Но, раз возникнув, эти высшие формы оказывают влияние на более примитивные уровни психической деятельности, в частности на эмоционально-чувственную сферу.

* См.: А. Н. Леонтьев, Проблемы развития психики, М., Изд-во Академия педагогических наук, 1959.

Смех, чувство юмора и остроумие

Эмоциональную сферу, способность к эмоциональной жизни человек унаследовал от своих животных предков. Но в процессе развития мышления и интеллекта эмоциональная жизнь человека сильно изменилась. Среди свойств, которые развились на довольно высокой ступени развития, — такие трудноопределяемые явления психической жизни, как чувство юмора и остроумие. Какие-то предпосылки их можно наблюдать у высших животных, но в развитом, сформировавшемся виде — это чисто человеческие, социальные свойства, то есть свойства, проявляющиеся в общении. Они имеют, конечно, и свою физиологическую основу.

Что чувства человека влияют на его мышление — эта истина стала уже тривиальной. Гораздо реже вспоминают о том, что интеллектуальные процессы оказывают могучее влияние на чувства. Это влияние и служит физиологической основой “чувства смешного”.

В перечне, приведённом на предыдущих страницах, есть несколько чувств, естественным двигательным и мимическим выражением которых является смех. Удовольствие, радость, злорадство, ликование, блаженство — все эти чувства сопровождаются усмешкой, улыбкой, ухмылкой, хохотом, то есть различными оттенками смеха, который служит выражением полноты удовольствия, радости, веселья.

Чарльз Дарвин в книге “О выражении эмоций у животных и человека” высказал свои соображения о роли и значении смеха как реакции приспособления организма к окружающей среде, об эволюции смеха в филогенезе.

Дарвин подробно разбирает анатомию лицевых мускулов, а также анализирует звуки смеха. У большинства представителей животного царства голосовые сигналы используются, чтобы привлечь представителей противоположного пола. Они используются также, чтобы выразить радость при встрече родителей с детёнышами, при встрече членов дружественного сообщества (стадо). Звуки удовольствия должны ясно отличаться от криков ужаса. Так оно и есть на самом деле: вопли несчастья характеризуются длинным непрерывным выдохом и коротким вдохом, а при смехе — наоборот: вдох непрерывный и достаточно длительный, а выдохи короткие и прерывистые.

Роль мимического компонента в смехе, в частности растягивание губ в стороны, состоит в увеличении резонирующей полости рта, и это обеспечивает достаточную силу звукового сигнала. Существует целый ряд градаций смеха — от чуть заметной улыбки до гомерического хохота. Улыбка — это первая ступень смеха. Дарвин объясняет её так: чтобы издать звук удовольствия, необходимо растянуть углы рта. Но если удовольствие недостаточно сильное, то осуществляется только первая часть реакции — растягивание углов рта, а до звуков дело не доходит. Так улыбка превращается в самостоятельное выражение удовольствия — у всех народов во всём мире. Но это не единственный способ мимического выражения радости. У некоторых первобытных народов, отмечает Дарвин, удовольствие выражается также движениями, имитирующими акт еды, или даже отрыжкой, символизирующей насыщение. (Небезынтересно отметить, что выдающийся анатом Ч. Белл считал мимику непременным выражением функции, поэтому он и смех выводил из удовлетворенного чувства голода.)

Смех — это врождённая реакция, свойственная не только человеку, но и высшим животным — обезьяне, например. Новорожденный младенец очень рано начинает улыбаться. Его улыбка и смех — показатели чисто физического комфорта, удовлетворения его первичных стремлений и потребностей, прежде всего голода. Улыбка и смех — это естественная реакция на удовлетворения стремления. У очень молодых людей смех служит выражением здоровья, избытка и брожения жизненных сил. Смех без причины, вопреки пословице, — это самый завидный смех*.

* См.: I. Walsh, Laughter and Health, London, 1928.

Ещё Плиний отметил, что улыбка появляется у младенцев в первые недели жизни. Смех у младенца могут вызвать ярко окрашенные предметы, пища, звуки музыки, лицо матери, подбрасывание в воздухе кем-либо из родителей и близких, новая, но не пугающая ситуация, щекотка, осторожное поглаживание*.

* См.: R. Heeth, The role of pleasure in behavior, New York, 1964; R. Piddington, The psychology of laughter, New York, 1963.

К концу третьего месяца у младенцев появляется улыбка не только на безусловные раздражители, но и на сигнализирующие их условные. Таким образом, первоначальное биологическое значение улыбки и смеха — чисто информационное: сообщить родителям, что их отпрыск сыт и доволен.

По мере роста, развития и формирования общественных связей человека смех приобретает социальную роль, становится одним из средств социального общения. С возрастом наряду с первичными врождёнными стремлениями у человека формируются вторичные стремления и их конкретные проявления — желания. Удовлетворение их также вызывает положительные чувства и внешне проявляется улыбкой и смехом.

Существует безусловно-рефлекторная реакция смеха, с которой в жизненном опыте связываются непосредственные и словесные раздражители, отвечающие некоторым формальным признакам. Но формальных признаков все-таки недостаточно, к ним присоединяются другие, например признак актуальности.

Таким образом, реакция смеха может включиться с разных этажей: её может вызвать ощущение физического комфорта, в то же время она может включаться “сверху”, например, внезапная и столь же быстро устранённая опасность вызывает, как правило, смех (его не совсем точно называют “нервным смехом”). И, наконец, самый высший этаж, с которого может быть включён смех, — это вторая сигнальная система, особые “извивы” мысли.

Будучи физиологическим выражением удовольствия, акт смеха и сам по себе приятен, вызывает эйфорию, чувство благополучия и комфорта: “Из всех телесных движений, потрясающих тело и душу вместе, смех есть самое здоровое: он благоприятствует пищеварению, кровообращению, испарению и ободряет жизненную силу во всех органах”, — пишет в “Макробиотике” Х. Гуфеланд — лейб-медик прусского короля Фридриха.

А вот мнение выдающегося английского врача XVII века Сиденгема: “Прибытие паяца в город значит для здоровья жителей гораздо больше, чем десятки мулов, нагруженных лекарствами”.

Поскольку смех приятен, то появилась тенденция смешить только ради того, чтоб было смешно. И при этом острословие, лишённое социальных функций, вырождается в пустословие.

Нет сомнения, что умственные процессы, совершающиеся в голове человека, сами по себе могут превращаться в источник радости и удовольствия. Возможно, при этом осуществляется раздражение тех же самых центров приятного, которые возбуждаются, скажем, при утолении голода, но только здесь раздражение не прямое, а опосредованное длинной цепью условных рефлексов.

Вызывая положительное, приятное чувство, эти умственные процессы, естественно, вызывают и все его атрибуты и внешние проявления — улыбку и смех. Но в данном случае внешние проявления, как правило, бывают выражены слабее, чем при удовлетворении органических потребностей человека.

Однако для некоторых форм умственной деятельности улыбка и смех служат самым обычным, самым естественным внешним выражением. К этим формам психической деятельности мы относим чувство юмора и остроумия. Но поскольку эти свойства психики требуют более детального описания и разбора, то им посвящается весь следующий раздел книги.

Здесь необходимо оговориться, во избежание недоразумений и кривотолков, что — мы не собираемся обсуждать юмор и сатиру как литературные жанры. Речь пойдёт о чувстве юмора и остроумия как свойствах психики.

Если спросить, какова биологическая роль чувства юмора и остроумия, то на этот вопрос придётся ответить, что решающего значения в биологической эволюции и в борьбе за существование эти свойства не имеют. Но, раз обнаружив в себе такие свойства, человек с некоторых пор начал их культивировать, развивать. В современном обществе остроумие и чувство юмора ценятся весьма высоко. Очень трудно дать краткое и исчерпывающее их определение, но те немногие авторы, которые пытались это сделать, сходятся на том, что чувство юмора и остроумие следует различать, хотя им присущи и некоторые общие свойства. Что чувство юмора и остроумие — не одно и то же, подтверждается давно уже известным наблюдением, что один и тот же человек может обладать чувством юмора и не быть остроумным. А бывает и наоборот — бойкий и удачливый острослов начисто лишён чувства юмора. Есть, конечно, люди, обладающие и тем и другим, как, несомненно, есть и такие, у которых нет ни того ни другого.

Распространённое мнение, что остроумие — это активное проявление чувства юмора, кажется нам ошибочным.

Юмор чаще всего определяют как беззлобную насмешку. Мы не станем возражать против такого определения, но добавим только, что чувство юмора — шире любого определения, потому что это очень сложное душевное качество. Не претендуя, разумеется, на бесспорность своих взглядов, мы выскажем несколько соображений о природе этого чувства.

Как и всякое душевное дарование (или психическое свойство), чувство юмора имеет физиологическую основу — процессы возбуждения и торможения в мозгу, их взаимодействие, мозаику из движения и взаимных переходов. К сожалению, нейрофизиология и нейрохимия пока ещё не дают более точных данных для уяснения биологической стороны вопроса. Представить чувство юмора в терминах информационных процессов как некую закономерность во взаимодействии программ обработки информации, и причём сделать это с достаточной строгостью, а не ограничиться общими декларациями, — тоже пока не представляется возможным.

Чувство юмора обычно проявляется в умении отыскать смешную чёрточку в ситуациях, где, казалось бы, нет ничего смешного. Сотни тысяч людей посещали ярмарки и сохранили полную серьёзность в своих описаниях. Но вот мы читаем “Ярмарку в Голтве” М. Горького, и сколько же мы находим неожиданно-комического и уморительно-смешного. Это умение отыскать смешное в несмешном, комическое в серьёзном дано не каждому, хотя в жизни смешное и трагическое не только соседствуют, но иногда просто неразрывно слиты и неотделимы. “И смех и горе”, — говорит об этом народная пословица.

Вспомним слова Максима Горького: “Кого бы я ни писал, хотя бы величайшего человека эпохи, я непременно должен найти в нём то особенные, пусть даже на первый взгляд странные черты, подглядевши которые, я заставляю читателя внутренне улыбнуться”*.

* Цит. По кн.: М. Ромм, Беседы о кино, М., “Искусство”, 1964.

Умение так “подглядеть” — одно из проявлений чувства юмора.

Нетрудно бывает отыскать нечто смешное в самой неприятной ситуации, если она приключилась с кем-нибудь другим. Значительно труднее проявить чувство юмора, когда несчастье постигло тебя самого, — вот настоящий пробный камень для чувства юмора. Это обстоятельство зорко подметил Дж. К. Джером и в одном из эпизодов книги “Трое в одной лодке” выразил ео в предельно чёткой форме:

“В это утро во время одевания случилась одна довольно забавная история Когда я вернулся в лодку, было довольно холодно, и, торопясь надеть рубашку, я нечаянно уронил её в воду. Это меня ужасно разозлило, особенно потому, что Джордж стал смеяться. Я не находил в этом ничего смешного и сказал это Джорджу, но Джордж только громче захохотал. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так смеялся. Наконец, я совсем рассердился и высказал Джорджу, какой он сумасшедший болван и безмозглый идиот, но Джордж после этого заржал ещё пуще.

И вдруг, вытаскивая рубашку из воды, я увидел, что это вовсе не моя рубашка, а рубашка Джорджа, которую я принял за свою. Тут комизм положения дошёл наконец и до меня, и я тоже начал смеяться. Чем больше я смотрел на мокрую Джорджеву рубашку и на самого Джорджа, который покатывался со смеху, тем больше меня это забавляло, и я до того хохотал, что снова уронил рубашку в воду.

— Ты не собираешься её вытаскивать? — спросил Джордж, давясь от хохота.

Я ответил ему не сразу, такой меня разбирал смех, но, наконец, между приступами хохота мне удалось выговорить:

— Это не моя рубашка, а твоя.

Я в жизни не видел, чтобы человеческое лицо так быстро из весёлого становилось мрачным.

— Что! — взвизгнул Джордж, вскакивая на ноги. — Дурак ты этакий! Почему ты не можешь быть осторожнее? Почему, чёрт возьми, ты не пошёл одеваться на берег? Тебя нельзя пускать в лодку, вот что! Подай багор.

Я попытался объяснить ему, как всё это смешно, но он не понял. Джордж иногда плохо чувствует шутку”.

Герои Джерома не выдержали экзамена на “чувство юмора”. Двое этих толстокожих верзил умели смеяться только над чужой неловкостью и оплошностью. Любопытно, что оба они убеждены, будто обладают тонким юмором. Впрочем, в этом убеждено большинство людей, за исключением разве тех, кто не знает самого слова “юмор”. Сошлёмся на наблюдение американского писателя Стивена Ликока: “...единственное, на чём я позволю себе настаивать, — то, что это я обладаю не меньшим чувством юмора, чем другие люди. Впрочем, как это ни странно, я ещё не встречал человека, который не думал бы о себе того же. Каждый признаёт, когда этого нельзя избежать, что у него плохое зрение или что он не умеет плавать и плохо стреляет из ружья. Но избави вас бог усомниться в наличии у кого-нибудь из ваших знакомых чувства юмора — вы нанесёте этому человеку смертельное оскорбление.

— Что вы, — сказал мне на днях один мой приятель. — Я никогда не хожу в оперу. — И с гордым видом добавил: — у меня совершенно нет слуха.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Клянусь вам! Я не в состоянии отличить один мотив от другого... Я не отличаю, когда настраивают скрипки, а когда уже играют сонату.

Его прямо-таки распирало от гордости... И тут я позволил себе вставить, как мне казалось, безобидное замечание:

— С юмором у вас, должно быть, тоже неважно... Ведь тот, кто лишён слуха, как правило, лишён и чувства юмора.

Мой приятель побагровел от гнева.

— ...Да если хотите знать, юмора у меня хоть отбавляй! У меня его хватит на двоих таких, как вы!”

Если отличительной характеристикой чувства юмора признать способность посмеяться над самим собой, то пальму первенства нужно отдать французскому поэту XVI века Франсуа Вийону. Этот тонкий и блестящий лирик занимался поэзией, так сказать, для души. Главной его профессией был разбой: он с шайкой товарищей грабил на большой дороге. А когда был пойман и королевским судом приговорён к повешению, то в ночь накануне казни сочинил четверостишие:

Я Франсуа, чему не рад,

Увы, ждёт смерть злодея.

И сколько весит этот зад —

Узнает завтра шея.

Грубоватость этих строк легко простить поэту, жившему 400 лет назад. Но можно только удивляться душевной силе человека, которая позволила ему не потерять чувство юмора в ожидании предстоящей жестокой казни.

Если обратиться к более близкой эпохе, то примеров тоже можно найти немало.

Существует обширная литература о Бернарде Шоу — его чувство юмора и остроумие стали легендарными, и подчас уже трудно бывает в многочисленных рассказах о нём отделить истину от вымысла.

Рассказывают, что однажды престарелый драматург был сбит с ног на дороге лихим велосипедистом. К счастью, оба отделались лёгким испугом. Когда смущённый виновник столкновения стал сконфуженно извиняться, Б. Шоу прервал его словами: “Да, вам не повезло. Прояви вы чуть больше энергии — и вы бы заработали себе бессмертие, став моим убийцей”.

Немногие люди — даже и более молодые — нашли бы в себе достаточно душевной силы, чтобы в подобной ситуации не прибегнуть к брани, к бесполезным упрёкам, а ограничиться шуткой.

С одной стороны, чтобы подняться над трагической ситуацией, суметь взглянуть на себя как бы чужими глазами и отыскать смешное в трагическом, — для этого нужно обладать большой силой духа. Развитое чувство юмора бывает лишь у душевно стойких людей. Но с другой стороны — это чувство само становится источником душевной стойкости, помогает переносить удары судьбы, смягчает падения и неудачи.

Обратимся к “Кола Брюньону”. В этой книге есть один эпизод, в котором особенно ярко показана та загадочная эмоциональная реакция, которую мы называем “чувством юмора”.

На Кола Брюньона, искусного резчика по дереву и неутомимого труженика, обрушились беды: он переболел чумой; сожгли его дом; погибла мастерская; сыновья оказались чужими ему людьми. Одна только мысль была ему утешением — уцелела его работа, в которую он вложил частицу своей души.

Но, придя в замок герцога, он увидел, что все произведения, созданные за долгие годы напряжённого и вдохновенного труда, изрезаны, искромсаны, изломаны и прострелены. На статуях богинь намалёваны усы, глаза выколоты, а носы отсечены. Кола Брюньон ошеломлён, он обезумел от горя:

“Я стонал. Я глухо сопел... Ещё немного, и я бы задохся... Наконец, несколько ругательств вырвалось наружу... Десять минут кряду, не переводя духа... я изливал свою ненависть...”

Но вот наступает эмоциональный “поворот”:

“...вдруг мысль о том, как всё это смешно: и мои бедные безносые боги... и я сам, старый дурак, даром тратящий слюну и стоны на монолог, который слышит только потолок, — вдруг мысль о том, как всё это смешно, пронеслась у меня в голове... как ракета; так что сразу, позабыв и гнев и горе, я рассмеялся... и вышел вон”.

Как видим, произошла сложная эмоциональная реакция, которая позволила превратить источник отрицательных эмоций (горя и гнева) в нечто прямо противоположное — в источник смеха. Возможно, это защитная психическая реакция, оберегающая мозг от сверхсильных эмоциональных потрясений. Но какова же её природа? Каковы те психологические и физиологические механизмы, которые позволяют “реверсировать” чувство, изменить его на прямо противоположное?

Ответ на такие вопросы — это и будет разгадка тайны юмора. Чувство юмора — это эмоциональная реакция, превращающая потенциально отрицательную эмоцию в её противоположность, в источник положительной эмоции: “Всё жестокое смягчается, всё наше раздражение и досада улетучиваются, и приходит чувство солнечной радости” (М. Твен).

Неиссякаемый оптимизм Остапа Бендера — одна из главных причин неотразимого обаяния этого жулика и пройдохи — неотделим от его великолепного юмора. Ильф и Петров, не поскупившись, наделили его этим качеством, и чувство юмора не покидает Остапа ни в каких, даже самых трудных переделках, помогает ему перенести всевозможные невзгоды и крушения планов. Даже потерпев полное фиаско при попытке перейти границу и безбедно зажить миллионером в Рио-де-Жанейро, ограбленный и избитый Остап не лишается чувства юмора, о чём красноречиво свидетельствует его громогласно провозглашённое намерение переквалифицироваться в управдомы. Без чувства юмора он просто не в силах был бы перенести все выпавшие на его долю передряги и злоключения. Функция чувства юмора в данном случае — обеспечить удовлетворительное самочувствие в далеко не удовлетворительной ситуации.

Рассмотрим ещё два конкретных примера. Читателям, очевидно, знаком кинофильм “Бабетта идёт на войну”. Разберём начальный эпизод фильма. Юная Бабетта спрашивает у немолодого уже человека, как пройти на нужную ей улицу. “Я такой улицы не знаю”, — последовал неприступно-строгий ответ. Но как только удалилась супруга этого господина, он сейчас же любезно окликнул девушку и объяснил ей, как найти дорогу. Оказалось, что на этой улице располагаются весёлые дома. Публика в этом месте смеётся — не оглушительно, но достаточно громко.

В чём же здесь проявляется чувство юмора? Зритель снисходительно (вслед за авторами фильма) относится к человеческой слабости старого греховодника, который, по всей видимости, отлично знает дорогу на запретную улицу, но в присутствии жены боится даже произнести её название. Понимание человеческих слабостей (не всегда невинных), снисхождение к ним, умение прощать слабости и несовершенства человеческой природы тоже связаны с чувством юмора.

Вновь обратимся к “Кола Брюньону”. Главный герой, неунывающий оптимист, полный неистребимого жизнелюбия, тяжело заболел. Два его закадычных друга — священник и нотариус — пришли навестить его, но, убедившись, что у него чума, и убоявшись заражения, не рискнули войти в дом и быстро ретировались. Вся эта сочно написанная сцена полна несравненного юмора. Брюньон выздоровел и простил своих друзей, рассудив, что хотя рубашка близка к телу, но шкура ещё ближе, чем рубашка. “Порядочный человек немного стоит. Надо брать его таким, как он есть”. Конечно, нельзя принимать эти слова буквально. Р. Ролан отнюдь не проповедовал философию шкурничества. Но его мудрый мастер из Кламси понимал человеческие слабости и мог позволить себе роскошь быть к ним снисходительным и прощать их. Он обладал чувством юмора. В основе этого чувства лежит любовь к людям, глубокое понимание их души, человеческой природы вообще.

При некотором сходстве между приведёнными примерами есть и существенная разница.

В первом случае юмор улавливается только зрителями; действующие лица сами остаются вполне серьёзными.

Это юмор ситуации.

Во втором случае юмор улавливается одним из действующих лиц — Кола Брюньоном, и уже через его восприятие доходит до читателя; это юмор характера.

Если обратиться к юмористической литературе, то юмор первого типа мы находим у Дж. К. Джерома: в книге “Трое в одной лодке” все действующие лица сохраняют полную серьёзность, и читатель сам — с помощью автора — проделывает всю работу по отысканию смешного. А вот Илья Ильф и Евгений Петров наделили

чувством юмора своего героя, и многие смешные чёрточки читатель как бы видит глазами великого комбинатора Остапа Бендера.

Но что такое смешная чёрточка, комическая сторона какого-нибудь явления? Объективное ли это свойство или оно существует лишь постольку, поскольку воспринимается человеком? Чувство юмора — это, на наш взгляд, объективно существующее свойство психики человека. Вовне существуют взаимоотношения предметов, явлений и людей, иногда нетипичные, иногда нелепые. Но только преломляясь сквозь субъективную призму человеческого восприятия эти взаимоотношения могут приобрести юмористическую окраску.

Мы не будем подробно останавливаться на различиях между острой и просто смешной ситуацией, так как нас интересует прежде всего область психологии, которая занимается изучением словесного поведения человека. Скажем только, что остроту создают (работа остроумия), а смешное находят (функция чувства юмора).

Обычно слово юмор ассоциируется у большинства людей со словом сатира, главным образом благодаря названиям соответствующих разделов в журналах и газетах. Значительно реже слова “чувство юмора” ассоциируются со словом “остроумие”. И совсем никогда не приходилось нам встречать рядом слова “чувство юмора” и “чувство сострадания”. Между тем эти два чувства при всём различии имеют много общего.

Чтобы понять это, нужно проследить за развитием сознания. У животных сознания нет: они не могут выделить себя из окружающей среды. Сознанием обладает лишь человек: он может отделить себя от окружающего мира, может направить внимание на собственные мысли и чувства. Осознание своих инстинктов и своей психики — это главное отличие человека от животного. Но сознание не возникает из ничего; оно развивалось постепенно. За развитием основных этапов сознания можно проследить на детях.

На определённой ступени развития сознания ребёнок оказывается в состоянии представить себя на месте другого, силой воображения “перенести” чужую боль на себя. Именно в этот период у детей могут формироваться такие чувства, как жалость и сострадание.

Но этого мало. Ребёнок, оказывается, способен выполнить и в известном смысле противоположную операцию, более трудную — представить себя со стороны, как бы чужими глазами увидеть себя и свои поступки. Именно эта способность служит одной из предпосылок формирования чувства юмора, чувства, которое позволяет отыскать смешное в себе самом.

Таким образом, психическая структура чувства юмора и чувства сострадания если не одна и та же, то очень близка и связана с высоким развитием сознания — сложнейшей психологической функции.

Конечно, экспериментально, на животных, этого утверждения не докажешь. Педагогических исследований на эту тему нам тоже встречать не приходилось. Но воспитатели детских яслей и садов, с которыми мы говорили, в один голос подтверждают, что чувство юмора и чувство сострадания у детей развиваются параллельно. И даже указывают возраст, когда это развитие начинается: третий, четвёртый и пятый год жизни. Это лишь косвенное подтверждение, оно не имеет силы научно установленного факта. Понадобятся детальные наблюдения педагогов и психологов. Но нам кажется, что отнюдь не случайно те писатели, которые в большой мере обладали чувством юмора, были и великими гуманистами. Диккенс, Марк Твен, Чехов — это звёзды первой величины, но список можно бы и продолжить.

Могут возразить, что точка зрения, будто юмористы гуманны, а сатирики злобны, давно отброшена как устаревшая и несостоятельная. Но мы ещё раз напоминаем, что речь идёт не о юморе как литературном жанре, а о чувстве юмора как свойстве психики. Ромен Роллан, к примеру, не работал в жанре юмористики, но обладал замечательным чувством юмора. Структура этого сложного чувства такова, что оно, как правило, сочетается с чувством сострадания. А гуманизм возникает не из одних только размышлений о судьбах человечества, а имеет и свою эмоциональную основу.

Чувство юмора — душевное качество (психическое свойство), имеющее сложную структуру, и разложить его на элементы нелегко. Чувство юмора обеспечивает “душевный комфорт” в тяжёлой ситуации. Но каким образом?

Человек “отчуждается” от самого себя, смотрит на себя как бы со стороны, находит смешное в себе самом, и эта вначале чисто интеллектуальная операция отчуждения (одно из высших проявлений сознания) смещает его “эмоциональную равнодействующую” в положительную сторону. Если же человек к тому же и остроумен, то в этой ситуации он может создать словесную остроту (как Бернард Шоу, сбитый с ног велосипедистом). Чувство юмора и остроумие кажутся в этом случае слитыми воедино.

Разумеется, способность к отчуждению, способность увидеть себя как бы со стороны — это ещё недостаточное условие для формирования чувства юмора; но оно представляется нам необходимым. Да и люди, обладающие чувством сострадания, не всегда наделены чувством юмора. Ведь чувство юмора — сложный комплекс душевных качеств. Оно сочетается также с уверенностью в себе, с оптимистическим взглядом на жизнь. Это обстоятельство подметил Ф. Энгельс, хотя он специально не занимался исследованием чувства юмора. Вот что писал Ф. Энгельс в одном из писем к Августу Бабелю:

“Относительно наших пролетарских масс я никогда не заблуждался. Это уверенное в себе и в своей победе и именно поэтому бодрое и полное юмора движение вперёд — великолепно и несравненно.*.

* К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 36, стр. 215.

И чувство юмора и остроумие связаны как с мышлением, так и с чувственной сферой. Но в остроумии эмоциональный компонент — это лишь фон и побуждающий мотив; само “психическое действие” происходит в интеллектуальной сфере. А в структуре чувства юмора отношения обратные: “психическое действие” развёртывается в эмоциональной сфере (реверсирование, переход отрицательных чувств в положительные), а мыслительные реакции играют роль пусковой пружины этой реакции.

Любопытно, что общечеловеческий эмпиризм давно отметил это различие и запечатлел его в языке, в соответствующей терминологии: чувство юмора и остроумие.

В остроумии можно выделить два основных компонента — способность к избирательным ассоциациям и способность к мгновенной критической оценке собственной речевой продукции. Однако остроумие проявляется не только в создании остроты, но и в её восприятии, оценке. Рассмотри элементарную и весьма распространённую ситуацию — восприятие анекдота.

Анекдот — короткий рассказ, устный или письменный. После краткой экспозиции излагается заключительная мысль, для уяснения которой требуется некоторое усилие, умственная работа. Если мысль эта станет сразу же ясна или, напротив, понадобится слишком долго доискиваться до неё, то эффект остроумия в значительной мере ослабеет, а иногда и вовсе улетучится. Впрочем, случаи, когда острота “доходит” до слушателей спустя несколько дней и вызывает смех, не так уж редки. Но всё же существует некоторое оптимальное время “уяснения”. Можно возразить на это, что время реакции (или время уяснения остроты) зависит от способностей и подготовки слушателя. Верно. Оценить остроту, воспринять её соль — это не пассивный процесс, а активная работа мышления. Чтобы оценить шутку, — для этого тоже нужно быть остроумным. Но это остроумие уже другого рода, если можно так выразиться, остроумие восприятия, и отличается от творческого остроумия, которое требуется, чтобы шутку создать. И это “остроумие восприятия” неодинаково у разных людей. Поэтому одна и та же шутка одному кажется пределом остроумия, а другого заставляет недоумённо пожимать плечами.

В чём состоит активная работа мышления при восприятии остроумия? Нас прежде всего интересует психологическая и физиологическая сторона вопроса. Можно предположить, что мысль читателя, направляемая текстом, движется не хаотически, а по определённой “программе”. И именно это обусловливает именно ту мозаику возбуждения и торможения в мозгу, которая служит пусковым сигналом для реакции смеха.

Марк Твен в очерке “Публичные чтения” рассказал, как, путешествуя по Европе и выступая с чтением юмористических рассказов, заметил любопытную вещь: один из рассказов иногда вызывал гомерический хохот, изредка — недружелюбный смех, а иной раз реакции вовсе не было, не удавалось вызвать даже подобие улыбки.

Оказалось, что всё зависело от того, какую паузу он выдерживал перед последней фразой рассказа. Если он угадывал паузу точно — все оглушительно смеялись. Если чуть-чуть не додерживал — то смех был не столь громким. А если пауза оказывалась хоть немного длиннее — никто не смеялся, эффект пропадал.

Свидетельство великого юмориста чрезвычайно интересно для нас, потому что подтверждает: безусловно-рефлекторная реакция смеха может быть “включена” сверху, из коры, из второй сигнальной системы. Для этого включения необходимо последовательное движение нервных процессов, смена возбуждения и торможения по определённой программе, по чёткому алгоритму. При этом временные интервалы тоже должны строго соблюдаться — иногда имеют значение даже доли секунды.

Отметим ещё один любопытный нюанс, связанный с восприятием остроумия.

В мировой литературе много вспыхивало блистательных острот, настоящих жемчужин. Но когда их сводят воедино, издавая сборники, то, как правило, такие коллекции острот не очень привлекательны, читаются с трудом и быстро надоедают.

Для объяснения этого феномена обратимся к павловским “Лекциям о работе больших полушарий”. В четырнадцатой лекции речь идёт об опытах с длительно подкрепляемыми условными раздражителями. Как это ни кажется парадоксально, но при постоянном и длительном подкреплении реакция на раздражитель угасает: “...исчезновение условного рефлекса, несмотря на подкрепление, есть выражение... тормозного состояния*.

* И. П. Павлов, Полное собрание сочинений, т. IV, М. — Л., Изд-во АН СССР, 1951, стр. 248.

Восстанавливается угасшая реакция лишь после некоторой паузы, то есть отдыха. Но отдых не должен бытьпассивным: нужно “не применять старые условные раздражителями, заменить их новыми агентами”*.

* Там же, стр. 251.

И. П. Павлов даже поставил вопрос о количественной мере действия раздражителя, которая предотвратила бы тормозное состояние клеток: “Есть ли такой минимальный срок действия изолированного условного раздражителя, который не влечёт за собой... нарастающей тенденции к тормозному состоянию?”*.

* Там же, стр. 259.

По-видимому, найденные закономерности могут быть перенесены и на второсигнальные раздражители. Тогда становится ясным, почему так угнетающе действуют на людей присяжные острословы. Непрерывное продуцирование острот вместо смеха начинает вызывать скуку, утомляет, а иной раз даже вызывает досаду, — обстоятельство, на которое обратил внимание С. Я. Маршак:

Когда мы попадаем в тесный круг,

Где промышляют тонким острословьем

И могут нам на выбор предложить

Десятки самых лучших, самых свежих,

Ещё не поступивших в оборот

Крылатых слов, острот и каламбуров, —

Нам вспоминается широкий мир,

Где люди говорят толково, звучно

О стройках, о плотах, об урожае,

Где шутку или меткое словцо

Бросают мимоходом между делом,

Но эта шутка дельная острей

Всего, чем щеголяет острословье.

Проведение разграничительной линии между чувством юмора и остроумием может показаться непривычным, но оно уже и не ново.

Так, Дж. Мередит критерием чувства юмора считал способность найти смешное в том, что человек любит. Другой, более трудный критерий — найти смешное в себе самом, представить себя смешным в глазах любимой.

Вполне последовательное различие между чувством юмора и остроумием проводил австрийский психоневролог З. Фрейд.

Фрейд выводит это различие из представлений об экономии психической энергии. Остроумие экономит психическую энергию за счёт того, что уменьшается необходимость тормозить свои побуждения и импульсы; остроумия — это отдушина для чувства враждебности, которое не может быть удовлетворено другим способом, а также для полового возбуждения.

Комическое — по Фрейду — отличается от остроумия тем, что оно неумышленно. Неловкое движение может быть комично, но неостроумно. Восприятие комического Фрейд сводит к такой последовательности: он поступает так — я поступаю по-другому — он поступает так, как я поступал в детстве. Комизм экономит психическую энергию за счёт “экономии мышления”.

Наконец, чувство юмора, позволяя увидеть смешную сторону неприятного явления, преобразует боль и гнев в улыбку и смех. Это экономия чувств.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Проектная декларация
Учредители общества: Николаев Александр Николаевич — 50%; Виноградов Александр Павлович — 50%

Проектная декларация
Учредители общества: Николаев Александр Николаевич — 50%; Виноградов Александр Павлович — 50%

English Test (Form V)

Application form for invitation

Unit 9 What is special about your country? 7 form

Почётная грамота Федеральной службы судебных приставов Гончаров Александр Валентинович
Гончаров Александр Валентинович — заместитель руководителя — заместитель главного судебного пристава Архангельской области (приказ...

Заявка на обучение /Application form
Заявку оформляйте внимательно. Не забудьте, поля отмеченные обязательны для заполнения

Рассказ о святом благоверном князе Александре Невском. Александр...
Образование и воспитание- ключевые позиции, от которых зависит будущее как конкрет-ного человека, так и целого поколения

Spacer type=block align=bottom
Умнеет программное обеспечение, умнеет бытовая техника. Мы неуклонно движемся к новой информационной революции, сравнимой по масштабам...

Название учебного заведенияк
Лимоны,смородина, малина,лук,чеснок т. К. В них содержится большое колличество витамина с

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
odtdocs.ru
Главная страница