Эту книгу надо читать ночью. Потому что днем, на бегу, все словно бы сглаживается, теряется, тает в обыденности. А так нельзя. Чтобы понять, лучше читать ночью




НазваниеЭту книгу надо читать ночью. Потому что днем, на бегу, все словно бы сглаживается, теряется, тает в обыденности. А так нельзя. Чтобы понять, лучше читать ночью
страница1/35
Дата публикации19.03.2013
Размер5.52 Mb.
ТипДокументы
odtdocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
ПЕРВЫЙ ТОМ

Предсказание прошлого
In memory
Эту книгу надо читать ночью. Потому что днем, на бегу, все словно бы сглаживается, теряется, тает в обыденности. А так нельзя. Чтобы понять, лучше читать ночью. Уж поверьте мне. Я знаю.
***

Почти никто уже и не помнит этого — фантастической радости оттого, что удалось что-то купить. Неважно, что. Книгу ли, билеты в театр, пакет молока, кусок колбаски, сиденье на унитаз, портфель ребенку, и опять и опять — книгу. Зажрались. Забыли. А тогда... Много ли было надо, скажите на милость? Радость, в этом же была радость... А теперь ее нет. Тяжелые сумки есть и усталость.
***

А еще было «пошли, я тебя провожу». Из домашнего тепла и уюта в уют зимнего вечера, снег чистый под сапожками скрип, скрип... а вот я тебя провожу-провожу... и завтра я можно позвоню? И фонарь над головой, и шум города приглушенный, далеко-далеко, а тут — чисто и сине, а там, над фонарем и промерзшими ветками — небо со звездами... и пыль снежная под ногами... И слов не хватит, чтобы рассказать это все — и про коричневые кожаные сапожки, и про пушистые перчатки, и про шапочку, что была белее снега, потому что снег к ночи становился сапфировым и каким-то особенно чистым и неземным. И про то, что ночь зимой почему-то начинала светиться... И что очень хотелось упасть между теней, в сугроб, и смотреть на звезды... И не было в этом желании ничего пошлого или смешного. Просто этого всего теперь не стало, а зимы стали почему-то холодны, и почему-то в них слишком много понатыкано рекламных щитов, из-за которых и звезд-то не видно.
***

Они и мы ходили тогда в одном и том же мире, и не было в этом ничего мистического или оригинального. Просто судьба. Может, кто-то из вас их тогда видел, да только вспомнит ли этот кто-то?.. Сомнения, сомнения... Но до сих пор, проходя мимо высотки, что стоит на Красной Пресне, я поневоле останавливаюсь и смотрю вверх, пытаясь хотя бы для себя понять — что поняли они?.. В современном сленге есть такое понятие «зацепило». Меня «зацепила» эта песня. Меня «зацепили» работы этого художника. Меня «зацепил» этот прикол. Но что могло столь крепко и столь надолго «зацепить» их в те годы? Откуда эта непостижимая огромная любовь?.. За что? Что есть мы, и что есть наш город? За что нас можно любить?..

Да, это мой маршрут. Хожу я им в достаточной степени редко. Баррикадная, Кудринская площадь... Долго-долго нужно стоять на переходе и ждать зеленого ##. В те годы было не так. Про пешеходов еще помнили, теперь же люди топчутся в грязи по пятнадцать минут, ожидая. Вокруг — город, и машины, и дома, и толпы, и снег, и оттепель, и зима, а по правую руку — сад высотки, только там тоже какие-то люди пьют пиво и разговаривают. Под ногами — тоже город, но только в иной ипостаси — эти отражения домов, людей, машин и деревьев дробятся и сталкиваются друг с другом, там, под ногами, идет бой, где нет победителей и нет проигравших, там есть только мириады водяных зеркал, которые плохо видно из-за грязи и соли.

Наконец, зеленый. Так, теперь налево, мимо кованой чугунной решетки, в малый Никитский переулок. Решетка изумительная. Модерн, двадцатые годы. Сразу перед глазами встает домик Максима Горького, там все такое, как эта решетка — окна, двери, забор вокруг дома... За решеткой — непроглядный мрак, сырость и гулкость. Впрочем, не припомню дня, чтобы она была открыта.

Несколько шагов в сторону Гранатного, но он не нужен. Вот оно, это место. Вспольный переулок, дом, кажется, двадцать четыре. Совсем недалеко шумит Садовое кольцо, а тут удивительно тихо. Висит над улицей вечно слепой фонарь на тросе, покачивается от зимнего ветра. Может, это тот же, что и в восемьдесят четвертом. Может, его брат-близнец. И никого. «...в Москве есть такое место... переулок, немного видно высотку... дом из серого гранита. Переулок узкий, с одной стороны дома старые, двухэтажные особнячки, прошлый век...»

Все правильно. Все так и есть. И опять будет март, и оттепель, и весенняя хмарь, и подступающий вечер. Только вот почему-то ни в одном из всех городов мира так не замирает все внутри, почему-то не рвется душа соединиться с этим небом... А тут — рвется, взлетает, соединяется, и остается навечно. Все мы летаем там, в небе, все, кто хоть раз догадался в него заглянуть. Они — тоже там...
## Книга была написана до того, как на месте старого наземного пешеходного перехода через Садовое кольцо был построен подземный. Сейчас наземного перехода со светофором уже не существует.

Прим. автора
***

Это никогда не станет книгой или рассказом. Это навсегда останется преддверием того, что было когда-то, что есть, что происходит посейчас и что будет. Будет, пока жива эта страна, этот город и это небо. Тут не предусмотрен какой-то выбор, потому что стыдно и страшно выбирать между тем, что все равно случится и случается, и собственной совестью — той незначительной отсрочкой для происходящего.
***

А потом нужно вернуться обратно, снова перейти через Кудринскую площадь, пройти мимо ресторанчика «Швейк» и очутиться на площади перед высоткой. Можно сделать так же, как сделал когда-то Рыжий — поднять голову и внимательно вглядеться в окна верхних этажей. Можно просто пройти мимо... но почему-то я всегда стою. Странное ощущение. Как будто смотришь на центр мира. Шпиль укрывает небо, подсвеченное бесчисленными городскими огнями, башни остры, сам дом уже стар по городским меркам, но в то же время он велик истинным неподдельным величием. То, что строится сейчас, с годами потеряет былую привлекательность, этот же дом годы украшают, добавляя новые штрихи к его облику. Энергетика... да, Лин был прав, энергетика и в самом деле неважная, но и Пятый тоже был прав тогда, когда сказал, что «мы привыкли». Оказалось, что привыкли настолько, что и представить себе трудно. Привыкли до любви. Бывает...

Теперь следует перейти дорогу, обойти круглое здание «Краснопресненской» и двинуться в сторону Белого дома. Впрочем, тогда его называли иначе, но... пусть будет Белым. Ведь это чистая правда. Он и в самом деле белый.

В парк Павлика Морозова следует входить с опаской — это очень странный маленький парк. Парк имени предателя. Только вот сейчас об этом мало кто помнит. Хороший мальчик Павлик, сын кулака, настучал в правление недавно созданного колхоза, что папа утаил от государства зерно. Папу повязали, но и Павлик после этого события особенно не зажился — друзья папы расправились с ним скоро, но справедливо. Вот и появился в центре Москвы одноименный парк имени предателя Павлика. Впрочем, это все в прошлом. Сейчас надо просто пройти потихонечку по главной аллее, посмотреть, как дети катаются с ледяной подтаявшей горки на фанерках и картонках, потом повернуться и уйти прочь. От ворот, от парка, от деревьев под снежными шапками, от вороньих криков... почему-то в этом парке всегда кричат вороны, даже после урагана девяносто восьмого года они там горланили, стараясь переорать друг друга. Они, наверное, знают, чьего имени этот парк. Он им за это особенно дорог.

Теперь в парке стоит маленькая деревянная часовня. Раньше ее тут не было. А улица перед парком помнит слишком много крови. Раньше... да, совершенно верно. И ее тут тоже раньше не было.
***

Заменить. Щелк-щелк-щелк. И еще раз — щелк. Тишина с пустотой в равных долях. Слова и мысли. Не свои, чужие. Слова и мысли великих. Куда нам до великих. Свое бы донести, не растерять по дороге. И не пропасть. Великие печали. Полная невозможность с кем-то поделиться. Господи, только не как у всех этих... псевдо-поэтов, псевдо-литераторов... это не «псевдо», и это не роман. Это не статья, не картинка с выставки, не любование собственным «я», не желание навязать свою точку зрения. Это просто очень нужно рассказать. Пока еще есть смысл рассказывать.

Потом может стать поздно.

Нет, не говорили. Хорошо будет, если скажут. Хотя нет, не будет. Снесут все с жесткого диска, освободят место подо что-то более значимое, знакомо узнаваемое. Тоже нет. Еще проще. Скорее всего, просто не станут даже разговаривать. Обидно... «Обижаться — удел горничных». Гумилев. Интересно, что ему говорили?.. Нет, впрочем, совсем не интересно. Поток сознания, вечные вопросы... С этим надо заканчивать.
***

Горы черновиков с совершенно нечитаемым подчерком. Что-то пошло в окончательный вариант, что-то не пошло. Все равно — нет связности. Обрывки, дым, осенние листья, свет в окнах, грязь и холод, душное лето и трескучий мороз зимы — все вместе. Не отделить. Оно ведь было вместе, как же можно это сделать по-другому?.. Разве можно убрать с глаз долой это серое зимнее небо?..

Смешно. Смешно, господа. Вы забыли про то, что есть еще чердаки и подвалы. Помните? В каждом доме есть чердак и подвал. Это аксиома...


^ Романтики с ХАЙ ВЕЯ

маленькое расследование
1

Прелюдия к разговору

Страх почти всегда неоправдан. Это хорошо известно тем, кто его никогда толком не испытывал. Всегда можно потолковать всласть о том, как важно вовремя принять правильное решение, как мудро поступить этак, а вовсе и не так, как поступил кто-то из знакомых. И — венец всему! Новая (и старая, кстати), коронная фраза: умный человек всегда правильно организует жизнь вокруг себя. А что, скажите на милость, организовывать? Если ничего не осталось. Если внезапно ты оказался в пустыне, где нет даже тени, хотя бы намёка на тень.

Символы под пальцами складывались во что-то невообразимое. Ну, Женька, ну, мартышка, придумала шрифт! Тоже мне, Пикассо... Или ещё кто, похуже. Дали... в смысле тот, который рисовал всяких там то ли лебедей, то ли слонов. Кто-то там кем-то отражался. В общем, та же муть, что и в этом шрифте. Что это за «м» такая? Зачем эта палка спереди? И зачем, Бога ради, нужно было так уродовать клавиатуру — рисовать на ней маркером эти чёртовы закорючки?! И, главное, просит — не мешай, а то мне очень нужно. Для чего?! Чёрт побери...

Стас откинулся перед монитором, закурил. Курил он немного — набрался от Сашки, но больше трёх сигарет в день не получалось. И то хорошо. Ему хотелось вылезти из-за машины и пойти на улицу, в тёплый летний полдень. Выпить пивка, похрустеть чипсами, перекинуться парой слов с соседями по подъезду. Но там, на улице, с некоторых пор стало неуютно. С тех пор, как Саша Кормилкин приволок эту чёртову дискету. С досье. Ту самую дискету, которую ему достал Казанцев, да чтоб ему, паразиту... тьфу, право слово. И говорить не хочется. Кто же знал, что с их предками в своё время такое случилось. Да даже и не с предками, а так... седьмая вода на киселе. Да и что, собственно, такого особенного на этой дискете? Только перечень сотрудников какого-то отдела. Даты поступления на службу и даты увольнения. И что? Что, скажите на милость?! Мало ли из-за чего совпала дата увольнения? Может, это была какая-нибудь хитрость того времени. Может, так надо. Октябрь 1967 года. Седьмое октября, если быть точным. Казанцев заинтересовался этими данными только потому, что обнаружил в списке имя Сашкиного отца. Он, Казанцев, постоянно забывал фамилию Стаса. Чего уж говорить про Женьку!..

Всего в списке было семнадцать фамилий. Некоторые — совершенно незнакомые, три — просто свои в доску, остальные... Стас помнил обладателей этих фамилий по детству, глубокому, ещё детсадовскому. Помнил, потому что ходил в ведомственный сад. А потом — перестал. Тётя Даша умерла, и его забрали из этого садика. И стали водить в другой, самый что ни на есть обычный.

Фамилии... Самохина Ю.В.. Не знаю. Белов В.Г. и Белова В.А.. Кто такие? Муж и жена? Может быть. Дальше идут Панов и Фридман. Однако еврей молодец, коли сумел в шестьдесят седьмом пролезть. И не один он лез, кстати. Вот ещё один... палестинец. Айзенштат. Кстати, напротив его фамилии стоит только дата зачисления. Не уволили? Бывает. Викторов... это наш человек, его и уволили со всеми. А почему возле него восклицательный знак? Да и дата другая... ого, однако. Дата смерти — сентябрь 1966 года. Никто не увольнял этого Рема Валерьевича, сам он помер. Про этого человека Стас не помнил ничего. Кто ещё? А, вот и тётя Даша. Ольшанская Д.И. Дарья Игнатьевна. Хорошая была тётя. И лет ей было, кстати, совсем немного — меньше, чем маме. Как Стас сейчас понимал, ей было не больше двадцати пяти. И — на тебе. Всякое с людьми бывает. Список был куцым, коротким и не содержал, по сути, никакой полезной информации. Саша дал его просто так — посмотреть. От нечего делать. Вот только осадок в душе после этого чтения остаётся неважный. К слову сказать, Стас листал этот список уже не впервые. И, хотя раньше хотел его уничтожить, почему-то рука не поднялась. Пожалел. Из-за тёти Дашиной тени пожалел. Зачем, скажите, гробить тётю, если список и половинки листа не занимает? Пусть будет. Ну его...

Стас закрывал ненужные окошки и принюхивался. Кажется, борщ. Точно!

— Стасик, иди кушать! — позвала Женька с кухни. — Суп вкусный остывает!..

— Сейчас, — откликнулся он.

Так... теперь — знакомые, вернее, свои. Первый — Кормилкин В.Л., Сашин отец. Второй — дед Игоря. Что очень интересно само по себе. Игорь, кстати, о своих родственниках предпочитал тактично умалчивать. Надо идти, а то нехорошо получается — Женька волнуется, суп стынет, время идёт.

Стас выключил компьютер и отправился на кухню.
***

Всё началось с того, что к Игорю Юрьевичу как-то зашёл совсем молодой парнишка, который жил со следователем в одном подъезде. Отношения у них были чисто соседские, парнишка иногда стрелял у Казанцева сигареты, Игорь Юрьевич интересовался, как у Васи дела в школе, как успехи. В шутку интересовался, конечно, его этот вопрос нисколько не занимал. Так, дружили по обстоятельствам. Но тут Вася пришёл сам, причём без звонка.

— Игорь Юрьевич, — начал он с порога. — Я тут бумажки старые выкидывал, мать сказала, ну и нашёл кое-что, что ещё прадед писал. Интересно, но я ничего не понял. Может, посмотрите?

— Много там? — Игорь Юрьевич покосился на часы. Светлана должна была придти через полчаса.

— Нет, три листочка только. Но интересные...

Игорь Юрьевич со вздохом принял от подростка пожелтевшие и потёртые на сгибах листочки. Старые, что говорить. Ладно, поглядим. Хоть подчерк ничего, не совсем пропащий...

Первый листок был датирован 1967 годом. Порядочно, конечно. Начало какого-то отчёта, который потом, вероятно, был написан начисто. Черновик. «В результате операции «Захват» к нам поступили пять... (зачёркнуто, жирно и агрессивно, прямо-таки со злобой) существ (вопросительный знак в скобках). Пять человек, прибывших из... (снова вычеркнуто). Пятеро пленных. По словам доставивших их агентов, владеют нужной информацией по проекту «Сизиф». (В скобках — опять вопрос и приписка: «именно что по словам»). Агрессивности и враждебности не проявляли. Уравновешенны, спокойны. На контакт не идут, общаются только между собой... Просим санкции на проведение плана «А»1, т.е. беседы».

— И что это такое? — спросил Игорь Юрьевич. — Бред какой-то... Беседы, пленные, санкции... Что ещё?

— Вот, пожалуйста.

Второй листок — медицинское заключение, тоже вчерне. Коротко, скупо. Датировано 1975 годом. Но оно гораздо понятнее, чем первый листок.

— Игорь Юрьевич, я понял только, что в кого-то стреляли, а вот эти каракули не разобрал, — протянул Вася. «Кривляется, — подумал Игорь Юрьевич. — Хитрюга». А вслух сказал:

— Это не каракули, это латынь. Слыхал?

— Слыхал. А вы на ней читаете?

— Я-то нет. А вот Света должна, по крайней мере. Подождёшь?

— Можно. Я только домой поднимусь, предупрежу, что я у вас.

Оставшись один, Игорь Юрьевич снова прочёл то, что было на листке. Хорошо кому-то досталось, бесспорно. Очень хорошо — пулевое ранение в область правой половины груди, разрыв лёгкого... пневмоторакс... Что это такое — пневмоторакс, скажите на милость? Интересно, этот, в которого стреляли, после такого жив-то остался?.. Смотри-ка, остался. Только его доставили в «базовое здание», этого кого-то... почему вместо имени или чего ещё всегда стоит N5?.. А вот с осложнением — непонятно. Про осложнение написано по латыни.

Третий листок оказался самым свежим. Осень 1985 года, октябрь. Это был не отчёт, ни заключение, ни письмо... стоп. Почти что письмо. Записка. Вернее, её первая половина. Адресована какой-то Вале.

«Здравствуй, Валя! Прости, что я столь долго держал тебя в неведении, но что мне оставалось ещё делать? Я всеми силами старался отвести от тебя беду, но теперь, когда ситуация столь сильно осложнилась, когда я и сам запутался в ней, как муха в паутине, я не вижу иного выхода, как рассказать тебе всё, что знаю сам. Я присутствовал при задержании тех пятерых, девятнадцать лет назад (не удивляйся, их и в правду было пятеро, об этом отдельно и позже). Почти год их держали на первом, там, где раньше работала ты. Деталей операции я не знаю. В том году, 1967, их никто и пальцем не трогал, обращались с ними очень хорошо — была надежда, что они станут сотрудничать, это во-первых, а во-вторых — подробно расскажут, кто они и откуда. Видимо, этот вопрос несказанно волновал наших руководителей. Ещё бы! Стоит подробней описать всех пленников, чтобы понять, почему. Двое, их звали весьма странно: Ирден и Ноор, были по всем показателям, прекрасными представителями именно людской породы: высокие, статные, красивые парни, один — светловолосый, черты похожи на скандинавские, серые глаза, второй: черноволосый, тоже сероглазый, очень яркое, запоминающееся лицо, точёные брови, одним словом — красавец, так принцев рисуют. Двое других — Лин и Пятый, тогда они были совсем не такими — похожие, как братья, рыжий да чёрный, складные, ловкие, подвижные, очень весёлые. Почти во всём — люди, только вот глаза подвели — выдали истинную породу их обладателей. Они, похоже, тогда так и не поняли, что же произошло. И последний пленник. О нём стоит рассказать отдельно. Это был не человек, Валя. Хотя у него было две руки, две ноги, голова, и всё такое прочее, но человеком он не был. Небольшого роста, хрупкий, светловолосый... но черты! Описать невозможно! Видела в детских книжках эльфов? Чем-то похоже. Остроконечные уши, пушистые волосы, полупрозрачное лицо... хотя лицо не похоже. В книжных эльфах от человека значительно больше, чем было в Арти. Он, кстати, был мозговым центром всей компании, это стало видно сразу. Остальные относились к нему с почтением, советовались, как со старшим. Он был очень умён. Я говорил с ним, Валя. На чистом русском языке. Во время очередного допроса. И я понял, почему остальные так к нему относились. Это иное существо. И не из-за своих странных глаз оно было таким. Арти, по-моему, всё знал заранее. Он попросил меня впоследствии, после его смерти, позаботится об остальных. Я спросил, почему он должен умереть? Что он ответил, я не расскажу. Просто не могу. Но он оказался провидцем.

Теперь — о том, что было дальше. Их всех через год перевели на «трешку», и началось то, о чём ты осведомлена не хуже, чем я. Прошло четыре года. Ноор и Дени решили бежать. Дени был убит при попытке к бегству, его просто расстреляли около машины, прямо на стоянке. В тот же день Ноор повесился в камере на...»

В этом месте лист был оторван. Игорь Юрьевич поднял ошеломлённый взгляд и увидел в дверях Вася. Тот махнул ещё одним кусочком бумаги.

— Хвостик нашёл! — радостно сообщил он.

Игорь Юрьевич взял последнюю бумажку и прочёл: «...дать тебе один совет: когда умрёт Пятый — беги! Спроси своего мужа, как это делается, он очень хорошо умеет бегать, хотя тебе об этом, понятное дело, не рассказал. Его право. Спасай свою жизнь, Валя! Ты знаешь нашу страну и понимаешь, что я хочу сказать. Я старик, мне бежать уже поздно, но ты, молодая и красивая, достойна лучшей участи, чем бункер с кислотой. Прощай. Твой друг Воронцов Алексей Лукич.

P. S. Письмо уничтожь немедленно!»

— Дела... — потеряно произнёс следователь. — Кем же это твой прадед работал?

— Так этого никто не знает, даже дед, — ответил подросток.

— Как же так? Не может этого быть... или может? Вася, а кто был твой прадед по специальности?

— Военный хирург. Он войну прошёл всю... потом, в пятидесятых, немножко работал в госпитале. А потом его куда-то позвали, и он... словом, никто ничего не знает. Только про заказы все помнят, которые он носил. С икрой.

— Сколько ему лет было, когда он умер?

— Семьдесят четыре, по-моему. Может, больше.

— От чего умер?

— Инфаркт. Я его не помню совсем, прадеда. Мне ещё года тогда не было.

— Вася, давай так сделаем. Ты мне это оставишь, а я тебе позвоню потом. Или, если хочешь, можешь сам перезвонить сегодня же.

— Хорошо. Когда звонить?

— Попробуй через часок. Как раз Светлана подойдёт, я хочу с ней посоветоваться. Я латынь не знаю, точно так же, как и ты, — Игорь Юрьевич проводил мальчика до двери. Потом он прошёл на кухню, закурил, и снова просмотрел все листочки. Да, странно это всё. Очень странно. В то же время... мало ли, что могло происходить в те годы? Тогда за подобные записки могли вообще прибить на месте. Может, это какой-то странный шифр?.. Нет, тоже ерунда.

От мыслей о шифрах его отвлёк приход любимой женщины. Светлана, естественно, никак не могла придти с пустыми руками, поэтому минут десять они занимались тем, что разгружали две огромные сумки.

Наконец Светлана устала и, присев за кухонный стол, закурила. Рассеяно стала перебирать бумажки на столе.

— Игорёк, что это такое у тебя тут валяется? — спросила она, подняв двумя пальцами заключение. — Я надеюсь, ты с этим человеком не общался напрямую?

— С каким человеком? — не понял Игорь Юрьевич.

— Вот с этим. Я про этот анамнез. Тут плохой диагноз стоит — туберкулёз лёгких, причём в остром периоде. Можно заразиться. И ещё... потеряла, нет, нашла... а вот, пожалуйста. Дистрофия. Но это-то не заразно, слава Богу.

— Светик, эта бумажка написана в семьдесят пятом году. Так что общаться, вероятно, уже не с кем.

— Скорее всего, он умер. Так, Игорёк, а где ты взял эту бумажку?

— Соседский мальчик принёс. Это осталось после его прадеда. Представляешь? Он просит меня помочь разобраться. Да мне, кстати, самому интересно. Интригует, не правда ли?

— Правда. Только ты предаёшь слишком большое значение этому анамнезу. Может, этот дедок в зоне с заключёнными работал? Тогда всё легко объяснимо.

— Ты прочти остальное, — предложил Игорь Юрьевич, — а потом поговорим.

Светлана читала неторопливо, обстоятельно, а Игорь Юрьевич курил и потихонечку любовался ею. Через несколько минут она отложила листочки.

— Бред сивой кобылы, — повторила она вслух то, что подумал сам Игорь Юрьевич в первый момент знакомства с этими бумажками. — Старик, наверное, был болен на голову, а родственники ничего не знали.

— А как же, — поддакнул Игорь Юрьевич. — И икру в заказах, конечно, у нас дают только шизофреникам. И никому другому. Нет, Светик, тут что-то ещё. Гораздо более интересное, чем шизофрения.

— Этот человек... прадед, как ты сказал, твоего соседа, был кем-то важным, наверное. Иначе он бы не писал о том, что просит разрешения проводить какие-то «беседы с пленными». Точно?

— Умница. Правильно думаешь. Единственное, что по-настоящему смущает, так это то, что кроме этих бумажек у нас ничего нет. И взять, как я полагаю, неоткуда. Только если поинтересоваться для начала у родственников...

— Для начала чего? — спросила Светлана. — Что ты задумал, Игорь?

— Да, понимаешь, люблю я загадки. С детства.

— Оно тебе надо? Только-только в отпуск пошёл — и на тебе! Я, естественно, всё понимаю, но эти твои порывы иногда кончаются неважно.

— Свет, я просто просмотрю архивы, если такие есть и сообщу мальчику результаты. Только я почему-то думаю, что мы ничего путного не отыщем...

— Кто это — «мы»?!

— Попрошу Сашу, пусть просмотрит всё, до чего дотянется.

— Ладно. Поверю на слово. Ты, кстати, помнишь, что мы сегодня собирались ехать на Борисовские пруды? Или уже забыл?

— Светик, я всё помню...
***

Саша, конечно, не воспринял всерьёз то, что было написано на трёх листочках. Особенно его рассмешила фраза о «глазах, которые выдали истинную породу их обладателей». Саша состроил зверскую рожу, причём оба глаза скосил при этом к переносице. Получилось смешно, что говорить.

— Игорь Юрьевич, вы сами подумайте, — отсмеявшись, сказал Саша. — Это всё нелогично. Если бы этот человек... как его?

— Воронцов А.Л.

— Вот-вот. Воронцов. Если бы он имел какое-то отношение к секретным операциям, от него бы и воспоминания не осталось, не то, чтобы какие-то записки и заключения...

— Ты думаешь, фальсификация?

— Я предполагаю, что вполне возможно.

— Увы и ах, но нет. Подлинники. Тест на чернильную старость эти листочки выдержали. Правда, коробкой конфет пришлось пожертвовать... экспертам.

— Подлинники... Время производства соответствует указанной дате. Но написано очень смешно, что и говорить. Порода обладателя — ризеншнауцер. Или бассет. Или...

— Японский городовой. Саш, где может лежать хоть что-то по этому вопросу, как думаешь?

— Понятия не имею. Пока ещё в природе нет сервера под названием «секретные разработки». Настоящего, а не фальшивки для лохов. Впрочем, подумаю...

Саша подумал. Игорь Юрьевич тоже. Думали они две недели, за это время раза три встречались. Потом пошли в архив — Воронцов Алексей Лукич оказался ветераном ВОВ, был награждён энным количеством орденов и медалей. Кое-что они сумели вытянуть из архива, но, по сути дела, это были жалкие крохи. Когда родился, где воевал, за что был награждён этими самыми орденами. Послужной список... хороший, нечего сказать. Потом — ничего. Пусто. Как будто в начале шестидесятых этот человек из жизни исчез. Растворился в просторах нашей родины. И не было у него ни работы, ни сослуживцев, ни каких бы то ни было достижений или, напротив, падений. Ничего. Семья была, правда, но в документах она не упоминалась почти нигде. Так, несколько строчек о жене, которая тоже была ветераном, и умерла, кстати, примерно в то же время, как Воронцов исчез с горизонта. У Воронцова было двое детей, сыновья. В настоящий момент оба здравствуют. Один живёт где-то под Симферополем, второй — в Москве. У этого сына уже и внуки имеются, кстати. Молодой дед, что говорить, но теперь это — весьма распространённое явление. Дедом он стал в сорок девять лет. Да, молод. Сколько было сыну? Двадцать четыре. Что ж, у каждого — своё представление о жизни. Больше там фактически ничего и не было. Игорь Юрьевич наткнулся на список, непонятно чьей рукой написанный. Просто перечень имён и дат. И ради смеха Игорь Юрьевич переписал список себе. А потом по телефону продиктовал Саше и тот, глядя на эти фамилии, вдруг кое-какие из них узнал.

Странный список попался им на глаза. Фамилии знакомых. Знакомых, родственников, родных... из того времени, когда все любили горы и походы. И песни под гитару у костра. Романтики с большой дороги. Напутали там всё к чертям, поди, разберись, наваляли, а теперь потомкам — разгребай? Столько лет прошло... это надо было сообразить! Удружила мадам Ольшанская. И товарищ Кормилкин-старший тоже помог своим присутствием. Саша, кстати, толком не знал, кем был отец. Мать всегда говорила, что он — химик. Отец не возражал против такой специализации, но больше вообще отмалчивался. Словно работал не на химическом комбинате (как считалось в семье), а на каком-то секретном объекте. Нет, конечно, никакого секретного объекта в природе не существовало. И умер Сашин отец при вполне объяснимых и понятных обстоятельствах — утечка какой-то дряни на производстве. Но что-то в папе было такое, что до сих пор, по прошествии многих лет, настораживало Сашу. Какая-то тайна была, бесспорно. Подтверждение тому — фамилия отца и его инициалы в этом списке. В том, что Воронцов был причастен к каким-то тёмным делам, Саша не сомневался. И вот — совершенно неожиданно протянулась ниточка к его родному отцу. Надо же! Тесен мир, локтями постоянно попадаешь в знакомых. Или не в знакомых, но в тех, кто когда-то имел к тебе отношение.
***

Первым делом Саша позвонил маме. И потому, что уже неделю этого не делал, и потому, что не давал покоя проклятый список.

— Саш, ты бы приехал, — с места в карьер начала мама. Не смотря на свои годы, она была весьма бойкая женщина, — я соскучилась.

— Мам, у меня работы по горло, — виновато ответил Саша. — Вот разгребу хоть немного, и сразу.

— Я это слышу каждый раз, когда ты звонишь. Саш, это не дело. А вдруг со мной что-то случиться, а ты и не узнаешь?

— Мама, ну не надо. Ну не такой я плохой сын, чтобы ты так...

— Я и не говорила, что ты плохой. Ты не плохой, а просто-напросто ленивый. И ещё. Саша, ты жениться собираешься...

— Я сейчас повешу трубку! — взорвался Саша. — Перестань, ради всего святого! Когда соберусь — скажу тебе первой.

— Ловлю на слове, — ответила мать.

— Мам, я по делу. Постарайся вспомнить, отец тебе не говорил, над чем или где он работал с шестьдесят пятого по семидесятый годы?

— Зачем это тебе надо? — удивилась она. — Историю семьи решил написать?

— Нет, кое-что интересное узнал. Например, то, что отец был как-то связан с родной тёткой Стаса, Ольшанской. Что он с ней работал вместе.

— Откуда ты это узнал? — голос у матери почти не изменился, однако в нём появилось нечто новое. Настороженность. Удивление. Даже страх. Чужой человек этого бы не понял.

— Мой друг нашёл в архиве список фамилий каких-то людей. В нём — папина фамилия, а потом эта самая Ольшанская. Стас сказал, что это — его тётка.

— Так... какая же гадина это сделала? — тихо спросила мать.

— Мам, ты о чём? — опешил Саша. Он никогда не слышал в голосе матери такой ненависти. И горя.

— О том самом. Обещали, что всё это быльём порастёт, что все про это забудут. Что никаких документов не сохраниться.

— Так это и не документ. Просто список, написанный от руки. И ничего боле. Человек явно для себя писал.

— Какой человек? — строго спросила мать.

— Да он умер ещё в восемьдесят шестом году, — успокоил Саша маму. Однако она не спешила успокаиваться и снова спросила.

— Кто он? Как его фамилия?

— Воронцов, — честно ответил Саша.

— Нет, такого я не знаю. Вот если бы Викторов...

— Этот Викторов сам в списке, — ответил Саша. — Рем какой-то там. Написано, что он умер. И галочка стоит. Мам, ты не волнуйся. Я же просто так спросил. Почему... ты что, плачешь, мам?!

— Извини, Сашенька. Я просто понадеялась, что ошиблась. Лет-то уж много прошло... Эта Ольшанская... Дарья... Твой отец ведь хотел на ней жениться, а не на мне. Понимаешь? Старое бередить — всегда больно.

— А почему?.. — начал Саша, и тут же осёкся. Нетактично...

— Да потому, что она погибла, Даша... Саш, какие там ещё фамилии?

Саша назвал. Мать несколько долгих секунд молчала, вспоминая, а потом сказала:

— Точно, они. Это в каком же году написано?

— В шестьдесят седьмом.

— Да они, покойнички. Причём все до единого.

— Как — покойнички?! — опешил Саша.

— А так, сынок. Все эти люди в том же самом году и погибли. В шестьдесят седьмом. А в следующем мы с твоим папой поженились. А ещё через год родился ты...

— Мам, погоди про меня, хорошо? Скажи, как это — погибли? Что — все сразу?

— Да почти. К середине ноября в живых, по-моему, только твой папа и остался. Мы просто вовремя уехали оттуда. Словно Бог нас вёл, не иначе. Мы же где жили до восьмидесятого года?

— В Пушкино, — сказал Саша. — А что?

— А то, что папы твоего тоже бы не было, если бы мы с ним тогда остались. Да и его Бог покарал потом, сам знаешь. Всё за те грехи, за прошлые.

— Это ты про что?

— А про то, что делом, которое Богу не угодно, не надо заниматься. Вот про что. Сашенька, милый мой, ты про этот список постарайся забыть, ладно? Хотя бы ради меня. Просто не трогай эту дрянь, хорошо?

— Мам, ты со мной как с ребёнком — не тронь то, не бери это. Что за дело такое, скажи на милость? Наука?

— Наука... плохая это была наука, Саша. Я, слава Богу, так и не узнала, что там было.

— Папа тебе не говорил?

— Нет, конечно. Я бы и не попросила никогда. Он это понимал. Он хороший человек был, Сашенька, только сильно запутавшийся. Понимаешь?

— Не очень, — признался Саша.

— Он не мог понять, с какой стороны добро, а с какой — зло. Так и умер, не поняв этого.

— Мама, там в этом списке есть одна фамилия — Айзенштат. И не указано, что его уволили. Только год зачисления. Ты его помнишь?

— Володю-то? Помню. А как же, — мать вздохнула. — Еврей, а на еврея не похож совсем. Вот Валя Фридман — просто жидёнок чистой воды был, а этот совсем русский. Только фамилия. Шутили ещё, что Фридмана бьют по морде, а Айзенштата — по фамилии. Хорошие были ребята.

— Мам, я не про то совсем. Ты скажи, этот Айзенштат... он-то куда делся?

— Понятия не имею, — ответила мама. Разговор ей явно поднадоел. Поэтому Саша спросил, предчувствуя скорую перемену темы:

— Мам, а где они все работали? Ну, отец и все остальные?

— Я там не была никогда, но знаю, что находился институт где-то в Савино. И что они ещё от станции на автобусе минут двадцать ехали. Вот вы, молодёжь, ещё жалуетесь, что вам работать тяжело. А им каково было? На метро, потом на электричке, а потом ещё на автобусе? Отец, между прочим, каждый день катался. По два часа с половиной. Вставал в пять, к восьми как раз приезжал. Вот так люди-то жили. А вы прямо переработали все...

— Вот такие мы плохие. Мам, я к тебе приеду на выходные, хорошо? И потом, надо же тебе когда-то добраться до окулиста? Я нашёл платного, очень хорошего...

— Не трать деньги. Что тебе приготовить вкусного к приезду?

— Пирог с капустой. И суп. Всё, мам, я тебя целую, люблю, обнимаю. До встречи.

— Позвони в субботу с утра, что ты поехал.

— Мама, мне ехать полчаса.

— А собираешься полгода. Целую, сынок. Очень жду.

Саша положил трубку и задумался. Савино... что-то такое смутно мелькнуло в памяти, да тут же и исчезло. Кто-то что-то говорил. Про институт. Вот только кто и где?.. Шутка какая-то была связана с институтом. Нет, это была шутка про МАИ. Саша так ни до чего и не додумался. И решил на досуге съездить на эти самые «места боевой славы». В Савино. Мало ли что, а вдруг что-то там ещё осталось? Это было бы хорошо.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

-
Вы будете его читать. Чтобы понять его правильно, надо быть в добром настроении. А если Вы в процессе чтения всё же впадёте в злорадство...

Вокруг Львова за 5 дней
Фойе, коридор и лестница спроектированы так, что днем они прекрасно освещаются сквозь окна и стеклянную крышу светом из окон днем,...

К взрослым
Читать её ребёнку надо по одной-две главы на раз. Пусть ребёнок листает книгу, пусть рассматривает, изучает рисунки

Выявлять уловки политиков и журналистов увлекательный интеллектуальный...
И если уж приходится смотреть телевизор и читать газеты, стоит иногда им заниматься. Хотя бы в профилактических целях, чтобы лишний...

Златая цепь на дубе том (выход Кота) и днем и ночью кот ученый

Айн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 3 Атлант расправил плечи 3...
Она почувствовала, что все это ей знакомо. Это мир, каким он представлялся ей в шестнадцать лет. И вот теперь все исполнилось, и...

На те высокие снега?
Иногда так складывается жизнь, что помочь деревне нельзя и спасти её некому. И все же боль потери сильна. Ведь с каждой исчезнувшей...

1 я полюбил читать потому, что первая моя книга оказалась счастливой:...

Написано в честь, и славе Батьке Махно Нестора
Европы в России и на Украине в XX веке. В этой брошюре и в последующих брошюрах будет рассматриваться что такое анархия. Надо правильно...

План подготовки защитного слова к реферату
...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
odtdocs.ru
Главная страница